rk000000264

ведь и я — Раскольников. И даже Романыч. Мо- жет, и хорошо, что не Родион. Что за день такой! С утра до ночи писал и сту- чал по клавиатуре, как писатель какой-нибудь. И не мог остановиться. 29 августа. Между прочим, я тоже гнетуще устал от комнаты, от некрашеной стены. Смотрит в спину, не в глаза, но всё равно давит, тяготит. Иногда кажется, что Родя начинает что-то по- нимать. Или это Фёдор Михайлович приоткрыва- ет ему ослеплённые «идеей» очи? Отверзает, как слепорождённому. И тот чувствует, что в чтении Сонечка невольно выдаёт что-то своё тайное, со- кровенное, словно раскрывает перед ним свою безоговорочную веру и всю душу любящую. Как я завидую моему однофамильцу! Прикрыв глаза, я снова вижу иудеев, которые пришли утешать Марфу и Марию. Сёстры в пе- чали и слезах, углы головного плата пропитались слезами, мокры, хоть выжимай. Прикрывая го- рестный рот влажной ладонью, Марфа неразбор- чиво, сквозь пальцы, говорит подошедшему Ии- сусу: «...чего Ты попросишь у Бога, дастъ Тебѣ Богъ». Как же велика вера Марфы! Всё, чего ни попросишь! А Сонечка стыдливо предчувствует, что вот сейчас опять у неё вздрогнет голос и порвётся уже навсегда — до страшной немоты. Услышав уверение Иисуса — «воскреснетъ братъ твой»,— Марфа принимает эти слова за простое утешение, как мне кажется. Она всё так Же расстроенно и безнадёжно говорит: «Знаю, что