rk000000172

Михайлов. Боже мой! Что вы говорнте? Никитенко и взятка — это не- воіможно! Я знаю его двенадцать лет и ручаюсь, что он этого не сделал. Пасынков. Как вам угодно, а что правда, то нравда. Они расстались. Михайлов передал мне все это. Я знаю, что у меня есть враги, но такая подлая ложь уже превосходила всякую меру. И с какой целью? Человек, совсем мне чужой, ссылается на факты, на собственное свидетельство и старается внушить ко мне подозрение в самых близких моих друзьях. Этим уже нельзя было пренебречь. Ѵіы порешили следуюшее. Михайлов пригласит к себе этого господина под каким-нибудь предлогом. А я, Поленов и Гебгардт будем скрыты где- нибудь в соседней комнате. Михайлов наведет разговор на меня: если Па- сынков повторит сказанное, мы все явимся на сцену, и я потребую у него отчета и обьяснения. А там уже решим, что предпринять. Так и сделали. Мы собрались в среду утром. Явился и Пасынков. Он что-то почуял, ибо с первых же слов Михайлова начал изворачиваться. утверждать, что он не так говорил, что он никогда не осмелился бы даже подумать обо мне так и пр. и пр. Я не вытерпел и вышел из засады. Он страшно смешался и готов был бежать. Но я решительно и твердо потребовал у него обьяснения. Он тор- жественно от всего отрекся и униженно извинялся. Что было с ним де- лать? Друэья мои все слышали в соседней комнате, и я ограничился вну- иіением вперед быть осторожнее в своих речах. И этот человек не глуп и - литератор»10. В нашем древнем, историческом, но не раз разоренном и переустро- енном крае безжалостное время стерло почти все следы старого поме- шичьего быта, еготемных нелицеприятных сторон и когда-то обыден- ную, а теперь безвозвратно утраченную н почти недостижимую для понимания своеобразнейшую культуру. «Вот крепостная Россия обжорства и мечтания, чесания пяток на ночь и ифы на гитаре при луне... Старая повесть о самодурах-помещиках, засе- кающих крестъян, о тех же помешиках в часы досута, занимаюшихся ме- ііснатством так же охотно, как ловлей зайцев и лисиц, как заказом вкусно- то обеда или поркой провинившихся девок. Странное дело, но в этой повести о прошлом какая-то особенная. может быть только нам одним, русским понятная своеобразная прелесть; прелесть грубого лубка, чудо простонародной русской речи, сказка песен, пропетых в селе, ухарство русской пляски. Все на фоне античных храмов с колоннами, увенчанных капителями ионического, дорического или коринфского ордеров. Пляска русских босоногих Малашек и Дунек в «храме любви», маскарад деревен- ских парней в костюмах богов и богинь древности. Или іде-нибудь в Са- ратовской или Симбирской губернии — девки-арапки с восточными опа- халами на фоне снежных сугробов. Что может быть нелепее и забавнее, печальнее и умнее? Русское самодурство. главный двигатель нашей культуры и главный тор- чоз ее, выразилось как нельзя ярче в быте помешичьей России... Вся эта культура. весь тгот быт, все это прошлое, столь близкое по вре- чени, теперь, с каждым годом кажется будто удаляется на несколько сто- іетий. И как чужда, непонятна и далека казалась людям Екатерининского века быль их прадедов времен Алексея Михайловича. так навсегда без- возвратно ушел быт крепостной России. жившей полтора столетия. И по- т°му, быть может, нежно ласкает и манит нас старая повесть о дедушках и - 7 9 -