3 5 2 ГЛЛВА X I . „духа“ иародной рѣчи, когда языкъ книжный слишкомъ подлежалъ личному произволу и, какъ дѣло меньшинства, не провѣрялся мас- сою народа. Равноправность, доказанная въ научномъ отношеніи, была признана въ литературномъ смыслѣ: народная рѣчь — и мате- ріалъ, и складъ ея—встрѣчали тенерь гораздо менѣе препятствій, чтобы нроникнуть въ квигу и обшественное употребленіе, что прежде только изрѣдка дозволялось авторитетному писателю. Грамматика языка являлась уже не сборникомъ школьныхъ педантическнхъ правилъ, а исторіей и физіолоПей жнвого народнаго творпества, не потерявшаго силы и по настоящую минуту. Нѣкогда Гоголь сдѣлался предметомъ ожесточенныхъ нападеній со стороны блюсгителей чи- стоты русскаго языка за нѣкоторые обороты рѣчи, не прописанные въ грамматикѣ Греча; съ тѣхъ поръ мы видѣли несравненно болѣе сильныя заимствованія изъ разговорнаго и народнаго языка, и онѣ уже не возбуждаютъ сомнѣній. Были и есть, конечно, преувеличенія,— грубое книжное нримѣненіе народной рѣчи, безвкусная поддѣлка,— но въ цѣломъ литературный языкъ нееомнѣнно обогатился. Изученіе обычнаго права было съ одной стороны реставраціей историческаго быта, а съ другой объясненіемъ настоліцаго, именно истолкованіемъ современныхъ юридическихъ представленій, кото- рымъ начинаетъ давать мѣсто самый законъ. Но какъ ни были велики пріобрѣтенія, сдѣланныя наукой, всего могущественнѣе дѣйствовала на развитіе интереса къ народному сама жизнь; возбужденія, исходившія отъ науки и уснѣховъ образо- ванія, только примыкали къ общему настроенію, какое диктовалось несознательнымъ инстинктомъ національной потребности, а затѣмъ и сознательнымъ ея уразумѣніемъ. Въ сороковыхъ и пятидесятыхъ годахъ, основная мысль лучшихъ людей общества и литературы сводилась именно къ народу: таковъ былъ вопросъ объ освобожденіи крестьянъ и о какой-ннбудь свободѣ общественной самодѣятельности. При всей невозможности въ литературѣ правдиваго изслѣдованія и изображенія существующихъ порядковъ, жизнь дѣлала свое; впечат- лѣнія ея, хотя разрозненпыя и умалчиваемыя, производили свое дѣйствіе, внутренній процессъ продолжалъ совершаться. Литература, несмотря на все ея стѣсненіе, являлась отголоскомъ этой внутренней жизни. Выше мы говорили о томъ, какъ складывалось понятіе о народ- ности въ литературѣ художественной во времена Пушкина и послѣ, до „Запнсокъ Охотника* *). Послѣ Пушкинской и Лермонтовской народности особенное движеніе этой идеи относится къ послѣднимъ *) С». т. I, глава XI.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4