rk000000112

Нам так же больно и теперь, Когда опять наш день в расцвете, Всей болью горестных потерь, Что не вернуть ничем на свете. Ефросинья Фёдоровна Тишаковародилась в Белоруссии, в Могилёвской области в деревне Будино Сусловского (ныне Чаусского) района. В 1941 году вся её семья была угнана в Германию. После возвращения на родину участвовала в восстановлении родной деревни. Потеряв почти всехродных, она приехала во Владимир к племяннице. Работала на швейно-трикотажной фабрике, в «Сельхозтехнике». Здесь вышла замуж, здесь родились дочери, внуки, но воспоминания о горьком детстве и юности не оставляют её. УКРАДЕННАЯ ЮНОСТЬ Р одилась я в Белоруссии, в крестьянской семье. Был у нас хороший большой дом, в котором мало пришлось нам пожить. Я училась уже в шестом классе, когда началась Великая Отечественная война. В деревне появились немцы, нас выгнали из дома, заставили работать. Мы рыли окопы. В деревне было страш­ но: крики, рёв животных. Всю нашу живность уничтожили. Немцы в огородах жарили кур, свиней. Около месяца мы всё терпели, а потом подались в лес. Но нас нашли быстро и куда-то погнали. Под прикладами конвоиров пригнали в Могилёв и погрузили в вагоны. Ехали долго, голодные, раздетые. Оказались в Германии. Завели нас в приличное здание, покормили мака­ ронами и загнали в другое здание, где мы просидели два дня без пищи. По­ том напоили каким-то зелёным противным настоем, просидели мы ещё недели две. После этого проверили состояние здоровья и начали семьями выводить на площадь. Мы стояли, а покупатели выбирали - какая семья понравится. В нашей семье было пять человек: родители и три сестры. У папы было плохое здоровье, поэтому нас возвращали. Так было два раза. На третий раз перевод­ чик сказал, что нас повезут дальше, а отец останется. При этом он тихонько сказал, что его сожгут в крематории. Нас повезли дальше. Не помню, как назывался город, в котором мы оста­ новились. Нас поселили в помещении, напоминавшем конюшню, с трёхъярус­ ными кроватями. Ворота —на запоре. А нас стали называть: «русиш швайн». Каждый день отправляли на работу с тяжёлыми колодками на ногах. Работали с тяжёлыми лопатами, постоянно хотелось есть. Ни завтраков, ни обедов не было. Только после работы давали похлёбку и хлеб, на хлеб не похожий. Кон­ воир на работе только покрикивал: «Шнель-шнель!» Когда мы говорили, что хотим есть, он отвечал, что война, поэтому «русиш швайн» надо много рабо­ тать. Два раза меня наказывали. Вместе с другими сидела в подвале. В первый раз у меня с рукава ветром сдуло наклейку (на спине и на рукаве у каждого были такие наклейки со словами «Русиш швайн»). Обвинили в том, что я сама сорвала наклейку. Во второй раз в барак пришёл с проверкой полицай, а у нас была заперта дверь, которую мы прикрыли от холода, а сами сидели возле печки, и не услышали, как он стучал. Потом он стал стучать очень сильно, все разбежались по нарам, только я и ещё одна девочка не успели. Нас арестовали и посадили в подвал на всю ночь. Так проходила жизнь. Я взрослела. Но ничего, кроме тяжёлой работы с лопатой, киркой и ломиком —не было. Кончали работу в одном городе, нас перевозили в следующий, где продолжалось то же самое. Одна из моих сестёр, восемнадцатилетняя, не выдержала, умерла. А мы даже не знали, схоронили её или сожгли. Сколько слёз пролили, так и не узнав, куда её бросили. А жизнь всё ухудшалась, видимо, из-за того, что немцев гнали из России. Только через два с половиной года мы увидели наших солдат. Но жизнь оставалась страшной. Приходилось опасаться своих —военнопленных, кото­ рые, почувствовав некоторую свободу, насиловали своих же девушек, если они попадали им в руки. Правда, нас вывели из прежних сараев, перевели в дома, но голод продолжался. Потом начались допросы: выясняли, каким путём