rk000000108

к ученикам. При таком положении стола ему хорошо была видна с правой стороны классная доска, на кото­ рой писали свои формулы вызванные к ответу ученики. Иногда Чамов поворачивался полностью лицом к доске и в таком положении сидел спиной к ученикам. Нам хорошо была видна его лысина. Можно было думать, что ученики воспользуются таким «невниманием» учи­ теля к классу и начнут шалить. Но ничего подобного не было. В классе была такая же тишина, независимо от того, смотрел учитель на учеников или сидел к ним спиной. Только один раз, когда мы почему-то расшуме­ лись больше нормы, Чамов обернулся к классу и громко спросил: «Кто там над моей лысиной подсмеивается?». Воцарилась сразу полная тишина. Надо сказать, что на уроках Чамова никогда не возникал вопрос о дисципли­ не. Он никогда не делал нам замечаний о поведении в классе, никого не оставлял после обеда, никого не выго­ нял из класса. Мы не слыхивали, чтобы он кого-то «за­ писал в журнал». Обычно он вёл уроки в старших клас­ сах, но иногда у него были уроки в младших. На уроках он шутил, особенно с малышами, они весело смеялись. Порядок занятий немного нарушался, но, может быть, в этом было искусство учителя. Ученики получали передышку, немного разминались за партами, затем с новыми силами принимались за урок. Чамов прекрас­ но объяснял новый материал по математике. Его фразы были отточены, никаких пустых «вставок» в речь, кото­ рыми грешат ораторы, в том числе и учителя, у него не было. Чертежи на классной доске и записи на ней были безукоризненно точны и, я бы сказал, весьма ярки. Для своих геометрических чертежей он пользовался единс­ твенным пособием: кусочками шпагата, которые всегда носил в кармане своего сюртука и вытаскивал по мере надобности. Он называл их «мои чертежи». Кусок мела трещал в его руках, когда он писал на доске, и осколки мела сыпались градом в лунку доски. Мы всё добро­ совестно списывали в свои тетради, и эти записи весь­ ма облегчали нам усвоение урока. Некоторые ученики вполне довольствовались объяснениями учителя и не заглядывали в книгу дома. К таким ученикам принадле­ жал и я. До сих пор сохраняю очень высокое мнение о педагогическом мастерстве Н.А. Чамова. При обращении к учителю ученик называл его по имени и отчеству, конечно, на «Вы». Так же мы обраща­ лись к директору и инспектору. Обращения «господин директор», «господин инспектор» у нас не существо­ вало. При обращении к группе учеников или к классу учитель говорил «господа». При вызове к доске обычно называлась фамилия ученика, иногда вместе с фами­ лией называлось и имя ученика. В некоторых случаях учитель добавлял «господин». Если с таким солидным обращением учитель обращался к ученику младшего класса, то в нём сквозила явная ирония. Ученик это понимал, и хорошего от этого обращения не жда­ ли. Мы были обязаны при встрече где-либо с учителем кланяться. Здороваться за руку можно было где-либо в частном месте, например, в гостях или в доме роди­ телей. Но и в этих случаях можно было поздороваться за руку только в том случае, Седьмой класс гимназии. Третий слева в первом ряду В.А. Успенский если учитель первым подаст руку. Если ученик первым подаст руку учителю, то это расценивалось, как весьма яркий пример дурного тона. Надо сказать, что в обращениях учителей с учени­ ками никогда не было какого-то панибратства. Иногда в пылу гнева инспектор называл нас, семиклассников, «недозрелыми». Это нас обижало. Мы молчали, но закрадывалась невольная злоба на инспектора. Гнев инспектора вызывал шум перед началом урока. Когда он достигал его ушей, он усматривал нарушение дис­ циплины и бежал в наш класс для усмирения расша­ лившихся ребят. Конечно, ничего злостного не было в этом шуме перед уроком, и он немедленно стихал при появлении учителя. Таковы были наши учителя и наши с ними отношения. Местом пребывания учителей в гимназии была учительская, состоявшая из двух больших смежных комнат. Учительскую называли в то время «советская», так как в. ней заседал педагогический совет гимназии, и она была оборудована для этих заседаний. Посреди комнаты стоял большой стол, покрытый сукном. Над столом висела люстра из четырёх керосиновых ламп. Около стола стояли массивные деревянные кресла, весьма тяжёлые, трудно передвигаемые, видимо, конс­ трукции какого-то самоучки-столяра давних времён. По стенам стояли шкафы с книгами. У каждого учите­ ля в учительской был свой угол в шкафу, где он хранил нужные ему для урока пособия. Стоял стол, на котором лежали классные журналы. В другой комнате был стол для завтраков учителей. Стояли часы весьма старинной конструкции. Были в комнатах и другие учебные посо­ бия, различные карты, картины по истории, теллурий. В шкафах размещалась фундаментальная библиотека. Какие в ней были книги, нам не известно, мы ими не пользовались. Воздух в учительской всегда был насы­ щен табачным дымом. Клубы дыма висели в воздухе. Все учителя были членами педагогического сове­ та гимназии. Функции совета, его права и полномочия - это нам, ученикам, было не известно. Заседания сове­ та, прения на нём, согласия и разногласия - для нас это всё было непроницаемой тайной. Только один раз в году каждый ученик получал на руки в конце года решение педагогического совета. Эти решения были в несколь­ ких вариантах: «переводится в ... класс», «переводит­ ся в ... класс с наградой первой или второй степени», «остаётся на повторительный год в ... классе», «назна­ чается переэкзаменовка по ... предметам». Через совет проходили вопросы исключения учеников, крупные проступки учеников и меры взыскания тоже проходили через совет. В составе совета был как будто представи­ тель родительского комитета, но играл ли он заметную роль в совете - неизвестно.