bp000002044

780 скаго искусства вообще и въ области орнаментики въ частности исключаютъ возможность подобныхъ предположеній. Но если каждое изображеніе выражало, по идеѣ художника, опредѣленное понятіе, то мы въ правѣ заключать, что и весь орнаментъ, во всемъ сочетаніи его разнообразныхъ типовъ, долженъ выражать одну опредѣленную идею. Нельзя предположить, чтобы строитель такого художественнаго памятника, каковъ Дмитріевскій соборъ, не воплотилъ въ его рельефахъ одной идеи, одного лживого, органически связаннаго явленія, а только механически соединилъ разнородные типы бывшихъ предъ нимъ архитектурныхъ подлинниковъ. Фактъ введенія въ орнаментъ миѳовъ и аллегорій языческаго происхожденія доказываетъ намъ, что воображеніе художника не было порабощено догмой. Исторія искусствъ говоритъ намъ, что въ X I I вѣкѣ художникъ-визан- тисть не былъ еще копіистомъ ремесленникомъ. Поэтому думаемъ, что Дмитріевскій соборъ носитъ на себѣ значительный отпечатокъ художественной свободы въ комбинированіи типовъ орнаментальнаго подлинника при подчиненіи художника преданіямъ своей школы въ дѣлѣ воспроизведенія каждаго архитектоническаго типа. Гр. Строгановъ въ своей монографіи (нынѣ библіограф. рѣдкость) считаетъ, что задачей художника было воспроизвести гербы Македонскихъ городовъ въ оброшшхъ украшеніяхъ собора Св. Димитрія, какъ проконсула Македоніи. Дѣйствительно, центавръ встрѣчается на медаляхъ г. Амфиполя, быкъ—Пеллы, левъ и олень—Аханта. Но этотъ взглядъ проясняетъ значеніе только нѣкоторыхъ рельефовъ, и самъ по себѣ болѣе оригиналенъ, чѣмъ наученъ. Въ другихъ предположеніяхъ мы пе найдемъ ни исторической, ни логической правды. Будемъ надѣяться, что исполнившееся семисотлѣтіе храма вновь привлечетъ къ нему вниманіе нашихъ ученыхъ. Этотъ храмъ молжетъ быть интереснымъ предметомъ изученія для археолога,— какъ типичный представитель храмовъ Владиміро-суздальской области,—для художника, какъ памятникъ Византійскаго искус-