Райка не смогла лгать. Со слезами на глазах рассказала всю правду и про Зорю, и про себя, и что уже полгода нет писем от Семёна. — Что с ним, тётя Кать? Живой? — с надеждой глядела она в полные слёз глаза матери. — Ранетый. С самого лета по госпиталям скитается. — Катерина утирала слёзы. — В голову ранетый. Ни есть, ни пить не могёт. Не говорит совсем. Токма письма пишет. Но Райка уже не вслушивалась. Жив её любимый! Живой! — Да где же он? В каком госпитале? — Писал, в Москву повезут. — Я найду его! Новый 1945 год Семён встретил в санитарном поезде по дороге в Москву. Устал он от госпитальных палат, не хотел ехать, просил домой отпустить. Но главврач настоял: — Дурак ты, Крюков! Помнишь, каким тебя к нам привезли? Мычал, как телок. А сейчас? «Мама» говоришь? Хлеб жуёшь? То-то! Езжай, там тебе и красоту на лице наведут. Семён поехал и не пожалел. Через месяц занятий с логопедом язык во рту ожил. Пусть шепелявил беззубый рот, но слова были понятны. Какое это было счастье! Не сидеть немтырём, а просто выговаривать слова. Соседи по палате говорили: — Семён, шёл бы ты в курилку со своими разговорами. 44
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4