только ими за жизнь цеплялся, только думками о них ижив». Вышли из детского дома втроём, у девочек в руках узлы с одеждой, у отца — ручонки его дочерей и вещмешок за спиной. «Девочки, к маме-Вале пойдём?» — сам себя спросил мужчина. «Пойдём, папа, я по Славику скучаю», — помогла отцу чуткая Вера. Валентина растерялась, занервничала. Пригласила мужа к столу, показала извещение, которое получила три года назад. — Сейчас придёт Виктор, будем ужинать. Я в садик за Славиком, быстро вернусь, — постаралась убежать мама-Валя. Вера разглядывала знакомую, сильно поблёкшую и вытертую клеёнку, занавеску над печкой — всё своё, родное в чужом и холодном доме. На вешалке у входа пиджак и фуфайка с одинаково засунутыми в карман правыми рукавами; на полу, на газете, мужские сапоги и мамины выходные туфли. Она что, в садик в тапках пошла? И даже фартук не сняла, не переоделась… Мама-Валя никогда так не делала. Отец молчал, мелко дрожала правая щека, а он потирал ладонью изувеченную шею. Вера обняла его, но он будто и не заметил. Славик вошёл, как мужичок-с-ноготок, снял кепочку, старательно вытер ноги о половик, громко сказал: «Здлатути». Валентина теребила в руках снятый фартук, глухо и сдавленно произнесла: 211 ОПАЛЁННЫЕ ВОЙНОЙ
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4