ворожденным, а маленькая Лидочка от страха залезла под кровать. Ей, бедняжке, на всю жизнь запомнились начищенные до блеска офицерские сапоги. Один из немцев указал на меня пальцем и заорал: «Jude?» («Еврейка?»). Мои чёрные глаза ему не понравились. Я паспорт ему показала, что гречанка по национальности. Ушли гестаповцы ни с чем. Два долгих года длилась немецкая оккупация. Когда выбили немцев из города, жить стало легче. Мне стали приходить письма с фронта от мужа. И наконец наступило девятое мая. Победа! Радость переполняла людей, и стар, и мал высыпали на улицы, обнимались, целовались, плакали и смеялись, танцевали, кричали: «Ура!». В начале лета вернулся с фронта мой муж. Сильно мы тогда горевали с ним о нашей Наночке. А Валечкин муж так и не отозвался. Очень, наверное, испугался. С мирными днями вернулись из эвакуации и заработали заводы и фабрики. Я нашла работу в соседнем городе, дали мне там комнату. Валя управлялась одна. В школу возвращаться её старшему сыну, Владиславу, в семнадцать лет, не хотелось, пошёл работать на чулочную фабрику. Ну а как с одним работником в семье выжить в послевоенный голод, тут не до честности. Вот Владик и друг его Митяй решили подворовывать. Тащили домой чулочки, обвязав их вокруг талии. Чулки эти были некрашенные, белого цвета. А дома Владик из дерева вырезал деревянную ногу, краденый 202
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4