танье Синички. — Посмотри, какой день начинается! Будет ясно, чудно, прекрасно! Тот угрюмо шагал, глядя вниз. Сапоги сбивали росу. Длинная палка мозолила руку. Он взглянул на жёлтую птичку: — Ну, здравствуй, моя щебетунья! Ты всё порхаешь. У тебя жизнь чудесна: лёгкость, простор, синева! Тебе не понять меня. — Сако, Сако, что случилось? Человек ухмыльнулся, протянул птичке руку, погладил её, посадил на плечо. — Лилу моя снова дурит. Взбрело же ей в голову, что в саду слишком много камней. Никому ничего не сказав, принялась она их собирать и таскать на тележке за дом. И швыряет, швыряет третий день до изнеможения. — Туда, где родник? — испугалась Синичка. — Был когда-то родник. Обмелел, да и высох, а теперь, вот, засыпан камнями. В молодые-то годы мы всегда его расчищали, потом как-то забросили. Лишь сырая ложбина в том месте осталась. — он вздохнул, помолчал, хмуря брови. — Да и та теперь погребена под завалом. Синичка села ему на плечо. — Почему ты не запретил ей? — Я говорю: «Что ты делаешь?» А она вдруг как закричит: «Неблагодарный! Не видишь, как я убиваюсь, все руки болят от работы! Только и знаешь, как поучать, Муха, Ваза и прочие Лошади 125
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4