247 Грубым голосом, явно излишним, неуместным. С которым ничего нельзя было поделать: – Скорее бы вы уж сдохли. Попадете в Доминиум, иглы превратят вас в сервилидов, и никогда вы лобызаться не будете! Огромное расстояние между теми башнями Главного сектора, внутри каких карикатурным унисоном высвобождаются злорадно свист для парня и свист для девушки. Остервенелые крики двух перерожденных, маньяческие визги двух игл – тоже адски слаженны. Веки раскрыты тварями-жуками, вздох там, вздох тут. Иглы режут каждый череп, словно масло, чтобы разлучить навсегда. Это своими глазами наблюдал Мэт, опустошенно смотря на черный внедорожник и видя белые рекреационные камеры. – Вам надо протрезветь, дядя, – посоветовал водитель, поднял стекло и жал на газ. Смятенное оцепенение. Мертвецкая скованность. Мэт в ступоре забыл на минуту, зачем шел по дороге, зачем буйными взмахами рук остановил колеса. Дикий зверь о сердце заскреб когтями, заточил зубы, подстрекая человечишку, откровенное ничтожество, повыдергивать волосы убогой головы, разодрать свою кожу, раскидать по свету то, что можно вытянуть из груди, запруженной бесноватостью, разрыдаться кровью и смешать ее с темными античными водами, растерзать себя, убившись горемычно, истощенно о дорожное покрытие. При жизни и после смерти Мэт Фостер был истинным адептом Любви, пусть с определенным своеобразием, но ведь оно и позволяло ему поэтом называться, оставаться. А тут парочке влюбленных, славным ребятам, что никак ему не навредили и непременно помогли бы, он желает сдохнуть... Убеждения треснули по швам? Мировоззрение под откос?! Однако Мэт сохранил толику контроля над эмоциями. Продолжил шагать, заламывая руки за спиной. – Наваждения... Дело не в простуде. Вы же прямиком из Доминиума. А эти грубые мысли – они не мои... Разрушительная сила доминаты. Ты проявляешься. Как сказал Отис, в какомто экстравагантном виде. Отис... Отводил менее пяти земных
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4