438 в себя, но мы должны были с ним расстаться!.. Таких или ещё ужаснее сюрпризов войны было тогда не десятки, не сотни, а тысячи!.. Поразительны были картины: пред Головинскими казармами (что ныне Кадетский корпус) всё поле и почти вся Анненгофская роща представляли как будто сейчас конченое сражение – тут были солдаты всех родов оружия и всех возможных мундиров. Все они были или находились в различных положениях – лежали и сидели на земле, менее слабые ходили и стояли. К довершению этой картины, между всеми частями, где только занимали раненые, в тележонках или на свободе, мелькали фигуры обывателей города, которые также, если не более нас, заботились чем-либо помочь раненым, но всего более было любопытных, нежели вспомоществователей. … Все те из раненых, которые не могли подняться на ноги или даже ползти – грустно сказать, – все они погибли в пламени, все они сгорели или были задавлены обвалившимися на них потолками и кровлями строений! А другие умерли, задушенные смрадом и дымом от огня; бывшие же вне казарм и лишённые всякой помощи после тяжких страданий перешли в вечность. Мало и очень мало спасены из них обывателями, и то те только, которые могли как-нибудь встать и дотащиться до первого жилья, но и там редкие из них остались живы. …Многие из оставшихся в Москве жителей уверяли, что когда, например, горели Спасские казармы, то изнутри их они слышали раздирающие душу крик и стон, от которых у них волосы становились дыбом. Так свято-мученически кончали жизнь свою храбрые русские воины, погибшие за защиту родной отчизны! Да будет вечно мир праху их!» (С. 154-157). Дополняют рассказ Бакарева воспоминания А. А. Шаховского, который передаёт рассказ графа Бенкендорфа о событиях «на другой день вступления» в Москву (возвращение русских войск). «Он рано поутру поехал в Спасские казармы, служившие больницей русских и французов, из которых по его распоряжению уже начали вывозить больных в полусожжённый Петровский дворец. При входе в казармы, он был поражён убийственным зловонием и нашел между страждующих и умирающих полусогнившие трупы, коих съеденные смертностью мышцы уже не скрепляли распадающихся членов, и они, при усилии подымавших тела, от них отрывались. Ужас и омерзение, произведённые этим, более чем варварским презрением к человеку, преследовали целый день добродушного сострадальца полумертвецам, просящим жизни почти на всех европейских языках, и он только тогда отдохнул, когда удостоверился, что все больные были перенесены по его назначению, и им подавали возможную тогда помощь, под бдительным надзором полковника Орловского и подполковника Оленина» (А. А. Шаховской «Двенадцатый год», Ж. Русский архив, 1886, № 11, С. 372-404 – см. № 571). (593) Горностаев М. В. «Государственная и общественная деятельность Ф. В. Ростопчина….», Указ. соч. (см. № 223), С. 166-182. (594) Нечкина М. В., Указ. соч. (см. № 576).
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4