235 Несмотря на очень плохое самочувствие, во Владимире Ростопчин написал несколько афиш, в которых он повествовал о бесчинствах французов, призывал крестьян к партизанской войне: «Уж им один конец: съедят всё, как саранча, и станут тенью, мертвецами непотребными; куда ни придут, тут и вали их живых и мёртвых в могилу глубокую. Солдаты русские помогут вам; который побежит, того казаки добьют; а вы не робейте, братцы удалые, дружина московская, и где удастся поблизости, истребляйте сволочь мерзкую, нечистую гадину!»(786) Также и благодаря его воззваниям за первые две недели сентября партизаны взяли в плен 5000 французов. В другой афише он предостерегал крестьян от сотрудничества с французами: «Наполеон, испытывая нужду во всём, будет "ласкою сзывать вас на торги, мастеров на промысел, обещая порядок, защиту каждому"... Ужли вы, православные,…на слова его положитесь и дадитесь в обман врагу лютому, злодею кровожадному?»(787) Из Владимира Фёдор Ростопчин писал также письма Кутузову. Генерал-лейтенант Дмитрий Михайлович Волконский, приехавший к больному отцу, жившему неподалёку, вспоминает, как 4 (16) октября: «Зашол я к г-фу Растопчину, которой сказал мне, что получил рескрипт от государя, чтоб мне быть при Московском ополчении. Я много с ним говорил о нещастном отступлении армии из Москвы. Читал он мне весьма колкое ево письмо князю Кутузову об грабительствах, чинимых армиею по селениям и прч. …»(788). Ещё в письме своей жене 16 (28) сентября 1812 года, находясь рядом с имением Вороново, Ростопчин с болью указывает: «…невозможно хладнокровно видеть 120-тысячную орду разбойников, опустошающих своё отечество. Из них более 10 тыс. рыщут в наших лесах»(789). На следующий день 5 октября Д. М. Волконский посетил вместе с Валуевым также и Авдея Николаевича Супонева, который был «сосед мне по деревни Углицкой», а также был хорошо знаком с его супругой Марьей Петровной, бывшей Неклюдовой (790). О пребывании Ростопчина во Владимире вспоминает А. Булгаков: «Живши с графом Фёдором Васильевичем в одном доме, я почти весь день проводил с ним… Разговор с ним никогда не истощался: он переходил нечувствительно от одного предмета к другому, имея особенный дар всякое происшествие рассказывать занимательно и остро. Он был, как всем известно, словоохотен, обладал особенным даром красноречия, чуждого всякого педантства, натяжек и принуждённости. Роль собеседника с ним была весьма нетрудна: ему надлежало только слушать. У графа была на это особенная догадка и навык: он умел всегда соразмерять рассказы свои уму и понятиям того, с кем разговаривал. Нельзя было не удивляться обширной его памяти, любезности, остроте и особенному дару слова, коим одарён он был от природы…»
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4