212 Вокруг бесчинствовали мародёры, к числу которых принадлежали самые разные слои населения, включая дезертиров, беглых преступников и окрестных крестьян. 4 сентября с адъютантом Мюрата В. Перовский шёл пешком в Кремль: «Нельзя представить себе картину Москвы в то время: улицы покрыты выброшенными из домов вещами и мебелью, песни пьяных солдат, крик грабящих, дерущихся между собою; во многих местах от забросанных улиц, дыма и огня невозможно было пройти. Пожар, грабёж и беспорядок царствовали более всего в рядах, в городе: тут множество солдат разных полков, таскали в разные стороны из горящих лавок, платье, меха, съестные припасы и проч. Казалось, разорённый муравейник, откуда каждый старался вынести что ему было тогда драгоценнее»(676). Подмосковные крестьяне тащили всё подряд, включая оружие и возы медных денег, которые, на взгляд европейских солдат, не имели никакой ценности (677). Священник церкви Николы в Зарядье А. Н. Лебедев писал о крестьянах: «Из этих грабителей были такие умелые, которые быстро находили и всё то, что было зарыто москвичами в земле на дворах, по погребам. Увозилось ими всё, и мелкое, и крупное, не пренебрегали и книгами…»(678) Граф Ростопчин рассказывает жене о ситуации в своём имении Вороново: «…третьего дня во время службы около двадцати солдат (русских - прим. автора) ворвались в церковь и принялись её грабить, при чём унесли даже горящие свечи» (679). В числе мародёров были даже полицейские! Московская полиция, как писала М. А. Волкова своей знакомой В. И. Ланской 18 ноября 1812 г., «выйдя из города в беспорядке, грабила во всех деревнях, лежащих между Москвой и Владимиром»(680). Опасения Ростопчина, которые он высказал в письме своей жене: «Москва будет разграблена, разорена русскими»(681), подтвердились. В самой Москве грабили и крестьяне, и горожане, и военные. Архитектор Бакарев со слов няньки, оставшейся в доме хозяев, рассказывает о том, что происходило в первых числах сентября, начиная с 1-го: «...утром в понедельник на двор к нам начали входить поодиночке и толпами наши русские, полупьяные, а более пьяные, все они состояли из разного сброда военных. Одни из них – легкораненые, а более – из числа отлучившихся от своих команд солдат-бродяг или, лучше, негодяев, не стоящих за то назваться русскими. Они-то первые ворвались в наш дом. Старушки наши сначала не хотели их впускать в дом, но что могли сделать две беззащитные женщины? Негодяи перешарили и перебрали всё в доме и, не найдя того, чего искали, ругали наших старух… ...и некоторые из них даже намеревались колотить их. Другие кричали им: "Эй, вы! Тщедушные старушонки! Давайте нам денег, что вы их бережёте, лучше отдайте нам..."»(682)
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4