195 «Были отправлены во Владимир под охраной двух драгунских эскадронов: полиция, чиновники, "пожарные трубы"» (Ф. Ростопчин) (599) вместе с пожарной командой: две тысячи сто человек пожарной команды и девяносто шесть труб. Было предписано отправить в Рязань почти 800 арестантов из Тюремного замка и Временной тюрьмы. Видя это, ещё активнее стали укладываться и покидать Москву жители. Конечно, самостоятельные выезды, стихийное бегство жителей из Москвы, к которой приближался неприятель, было преобладающей формой и началось, как уже упоминалось, ещё в начале августа. Но паники не было, скорее тревога. После 6 августа и оставления Смоленска, «Жители Москвы, по крайней мере большая часть из них… не спешили ещё выезжать, а только, съезжаясь друг к другу, совещались выезжать или ждать ещё чего-нибудь, что последует и куда ехать в случае крайности. …Между тем не было заметно, чтобы Москва пустела, как будто ничего не было особенно опасного, близкого. Приметна только была какая-то суета на улицах» (М. М. Евреинов) (600). Но уже 15 августа, то есть через 9 дней после сдачи Смоленска москвичка Волкова писала подруге: «Ежедневно тысячи карет выезжают во все заставы и направляются одни в Рязань, другие в Нижний и Ярославль…»(601) Москва стала заметно пустеть. Критической оказалась последняя декада августа, ознаменовавшаяся массовым бегством москвичей и началом грабежей (602). Так как из Москвы уезжал кто только мог, в особняках оставались картины, книги, драгоценный фарфор, серебро… Да и всё казённое имущество вывезти не успели. Настало достопамятное 26 августа. О Бородинской сече говорили в Москве, как наши предки говаривали о Мамаевом побоище. Казалось, что кровь, пролитая на Бородино, протекала в Белокаменную Москву, дабы наполнять сердца ужасом и призывать к мести. После поражения в Бородинской битве и за 6 дней до оставления Москвы в своих листовках Ростопчин писал, что «не осуждает выезд из города "барынь и купеческих жён"»(603). Как выразился Ростопчин в своём письме Петру Багратиону, в случае сдачи Москвы он отправит «дам на волю». Служащим было рекомендовано вывезти своих жён и детей из Москвы, а самим пока оставаться в столице, сколько можно. Н. М. Карамзин вывез свою семью в Ярославль (затем в Нижний Новгород), а сам выехал из Москвы 1 сентября, за считанные часы до вступления неприятеля. Около 23 июля из Москвы выехала сестра Николая Никитича Демидова Мария Никитична Дурнова. Нелединские уехали ещё 10 августа (604). 24 августа мать М. М. Евреинова выехала на Пехру,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4