что огневые позиции пушек — но отдельная стрелковая ячейка маленькая, где неведомый Иван хоронил свое большое тело в измызганной короткой шинельке. Бревна с блиндажных перекрытий за эти годы, конечно, растащили, а ямы остались ясные. Хоть в этом самом бору я не воевал, а — рядом, в таком же. Хожу от блиндажа к блиндажу, соображаю, где что могло быть. И вдруг у одного блиндажа, у выхода, наталкиваюсь на старое, восемнадцать лет лежалое, а и до тех восемнадцати лет уже отслужившее ведро. Оно уж и тогда было худое, в первую военную зиму. Может, из деревни сгоревшей подхватил его сообразительный солдатик да стенки ко дну на конус смял и приладил его переходом от жестяной печки в трубу. Вот в этом самом блиндаже в ту тревожную зиму, дней девяносто, а может сто пятьдесят, когда фронт тут остановился, гнало худое ведро через себя дым. Оно накалялось шибко, об него руки грели, от него прикуривать можно было, и хлеб близ него подрумянивали. Сколько дыму через себя ведро пропустило — столько и мыслей невысказанных. Писем ненаписанных — от людей уже, может быть, покойных давно. а потом как-нибудь утром, при веселом солнышке, боевой порядок меняли, блиндаж бросали, командир торопил свою команду — «ну! ну!» — 227
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4