потом но разным поводам вспоминала что-нибудь о Матрене и как-то с новой стороны осветила мне умершую. — Ефим ее не любил. Говорил: люблю одеваться культурно, а она — кое-как, все по-деревенски. А однова мы с ним в город ездили, на заработки, так он себе там сударку завел, к Матрене и возвращаться не хотел. Все отзывы ее о Матрене были неодобрительны: и нечистоплотная она была; и за обзаводом не гналась; и не бережная; и даже поросенка не держала, выкармливать почему-то не любила; и, глупая, помогала чужим людям бесплатно (и самый повод вспомнить Матрену выпал — некого было дозвать огород вспахать на себе сохою). И даже о сердечности и простоте Матрены, которые золовка за ней признавала, она говорила с презрительным сожалением. И только тут — из этих неодобрительных отзывов золовки — выплыл передо мною образ Матрены, какой я не понимал ее, даже живя с нею бок о бок. В самом деле! — ведь поросенок-то в каждой избе! а у нее не было. Что может быть легче — выкармливать жадного поросенка, ничего в мире не признающего, кроме еды! Трижды в день варить ему, жить для него — и потом зарезать и иметь сало. А она не имела... 218
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4