давать вопросы мальчику о его житье-бытье, но Данька отвечал односложно или совсем не отвечал. -Ты любишь рисовать? - с поспешной горячностью спрашивала я, - Конечно, любишь! - И кинулась к краскам. Выбрала самые яркие тюбики, тонкие кисти, несколько листов бумаги. - На, возьми! Данька не двинулся с места. Его ручонки крепко сжимали поделку из бересты. И я положила свой импровизированный подарок к ногам мальчика. В ольшанике кто-то жутко, по-кошачьи, закричал. Я вздрогнула. Не бойтесь, - усмехнулся Данька. - Это иволга плачет... - Он поднялся. Вытянувшись в струнку, задрав голову, глядел на верхушку берёзы. Тревожный, щемящий звук повторился. Почему она плачет? - спросила я. Не знаю, - глухо ответил мальчик. - К дождю, наверно. И, не взглянув на меня, пошел с поляны. Краски остались лежать на траве. Я смотрела мальчику в след. На душе было нехорошо: то ли от того, что Данька ушёл не простившись и не приняв моего подарка, то ли от того, что иволга плакала. Поднялся ветер. Иволга закричала громче, тоскливее. Ольшаник зашумел. Погода явно портилась. Я заторопилась к себе. Подвода уже ждала маня. Уложив свой бесценный груз на телегу, я уселась по-удобнее, и мы тронулись на станцию. Ветер стих. Солнце в маревой дымке дышало полуденным зноем. По окоёму кучевые облака сбивались в тучи, Быть ненастью долгому, - угрюмо заметил старик- возница. Мне ненастье не грозило. Я бросила прощальный взгляд за речку и замерла. На дороге стоял Данька. Я помахала рукой. Данька не ответил. Не мог же он не видеть меня. Я замахала двумя руками, но фигурка ребёнка оставалась неподвижной. Дорога сползла в лощину, и мальчик пропал из виду. Я достала блокнот, карандаш и по памяти набросала Данькин портрет. Похож! - подняв кустистую бровь, довольно крякнул старик. Все дети, как дети! - загорячилась я, словно оправдываясь.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4