няя, не то оправдываясь, говорила Сима, — пусть сегодня все будет по-другохму. Сегодня все будет сначала. Сегодня пойдем ко мне, поедим, согреемся. В мезонине после долгой отлучки мне показалось еще уютнее. Вино и согрело меня и опьянило, и хмне стало казаться, что я больше никуда и никогда не уйду из этой комнатки. Сквозь легкий туманен я смотрел на Серафиму и вдруг вспомнил, что давным-давно уж не было так, как тогда, на танцах, чтобы ее рука на моем плече, и темная бархатная теплота, и лицо близко-близко у моего лица. Мне мучительно захотелось, чтобы все опять было так же, и еще большего — схватить ее, стиснуть, обнять, и чтобы так уж было всегда, — и вроде бы падать, кружась и задыхаясь на лету от падения, от кружения, от счастья. Серафима, как и прежде, полулежала на койке. Я, как и прежде, сидел на стуле возле стола. Было заметно, что она нервничает, волнуется, как бы хочет решиться на что-то и не решается. Она то взглядывала на меня быстрым, но цепким взглядом, то опускала глаза. Я заметил, что рука Симы, держащаяся за спинку кровати, побелела от напряжения. Помню, что волнение Серафимы передалось и мне. Что-то приближалось, надвигалось на нас, чему мы должны были беспрекословно подчиниться, 52
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4