возрастом, в крепкую синеву уже подлили чистой прозрачной водички и немного разбавили синеву, но все еще глаза пана Рассальского были ясные, светлые, а теперь просто сияли. Я сразу представил себе, что если бы этому, грубо говоря, долговязому старику прибавить остренькую бородку да посадить бы его на ребристую клячу с тонкой шеей, то получился бы форменный Дон-Кихот. Каково же было мое удивление, когда художник (после необходимых слов, комплиментов и взаимных благодарений) начал показывать другие свои работы, и все это были главным образом вариации на тему Дон- Кихота. Появилась своим чередом и понравившаяся мне женщина в костеле, появилась бабушка, очищающая овощи, кое-какие пейзажи, но главным образом возникали перед глазами многочисленные, один другого разнообразнее донкихоты. Маленький донкихот, лилипутик, взметен под облака крылом огромной, гулливерской прямо-таки, мельницы; Дон-Кихот, летящий на мельницу с копьем наперевес; Дон-Кихот в окружении множества мельниц, и все машут крыльями, и, как затравленный волк среди своры собак, рыцарь не знает, на которую броситься. Тут было много движения, экспрессии. Крылья мельниц даже гнулись от неистового, как бы даже озлобленного вращения ветром, останавливая и отбрасывая назад бедного Росинанта. Дон-Кихот прижимает подбородок к груди, у него срывает ветром шлем с головы, и всюду мельницы, мельницы, мельницы, и невозможно их победить... Пани Иоанна, подруга художника, полненькая, пожилая, тоже уж пани, накрывала между тем стол для чаепития, и мы провели у Рассальских четыре часа за разглядыванием картин, за чаем, за душевными разговорами. Я ушел, нагруженный пятью гравюрами. Все их развесить дома было бы невозможно (но и не брать тоже было нельзя), так что я в Москве некоторые из них передарил друзьям. Дон-Кихота среди множества мельниц, помнится, подарил одному хорошему поэту на день рождения. Когда уходили, Барбара и пани Иоанна уж никак 421
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4