уже не слышит. Десятки лет одинокой жизни приучили ее разговаривать самое с собой, так что во время общей беседы она вдруг начнет говорить, как если бы вокруг никого не было, и остановить ее вопросом в это время стоит некоторых усилий. Паша одна во всей нашей округе говорит московским говором, на «а», приобретенным в детстве, в дореволюционной еще Москве. Среди поголовно окающих жите.лей ее говор выделяется заметно резко. Тем резче и заметнее московское произношение Паши, что человеку, впервые увидевшему и услышавшему ее, на- наверно, было бы странно встретить чистейшую московскую речь в обстановке Агашиной халупы, в устах безусловной аборигенки. Паша появляется на нашем пороге, стоит, опираясь на палку и обводя всех улыбающимся, теплым, как бы даже удивленным и восторженным взглядом. — Здравствуй, Паша! — кричим мы ей от стола. Паша начинает говорить сама по себе, а не в ответ на наши слова, какими бы они ни были. — Да... Все харашо. Все па-доброму. Розочка. Деточки. Харашо. На улице теперь тепленько. Да... Скоро грядки капать. Все па-доброму. — Проходи, Паша, садись. Рюмочку-то налить ли? — Рюмочку можно. Я люблю винцо, вот ей-богу (слово «богу» она выговаривает через чистое «г» и, когда произносит эту свою присловицу, сама себе обязательно подхихикнет). Тетя Поля умерла, царство небесное. Мы с ней выпивали. Паша, говорит, сходи купи четвертиночку. Мы выпьем, галава меньше болит. Вот ей-богу. Старому человеку винцо полезно. И тетя Поля любила. Винцо, ано кровь согревает. У старого челавека кровь уж холодная, а рюмочку выпьешь и — харашо. Мы с тетей Полей частенько выпивали, вот ей-богу. Я наливал Паше рюмку, и Паша долго глядела на нее, держа в руке, улыбалась и пила маленькими глоточками. Ела она очень мало, обломит хлебушек, соблазнится ломтиком московской колбасы, возьмет конфетку. После рюмки глаза ее делались живее, улыбка еще добрее и умиротвореннее. Перебить или остановить ее рассказ становилось еще труднее. Но все же громкими 367
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4