Л ты увидела наше бедствие и пошла в деревню за трактором. — И то помню. — Как живете-то? — Кто? Я лично или мы вообще? — Вообще я и сам вижу. Неплохо живете. Телевизоров развелось, мотоциклов. Даже магнитофоны. —Да. И у моего сына мотоцикл. И телевизор у нас р переднем углу. Окно в мир, как пишут в журнале. Включил и, пожалуйста, тебе — интервиденье. Только разница с окном та, что там видишь, что видно, а здесь глядишь, что покажут. Ну... и на столе тоже — не бедствуем. Яйца и мясо —круглый год. —Женщина замолчала, покосилась на профессора, словно прицениваясь,* стоит ли говорить ему золотые слова. — Но, пожалуй, скажу тебе: хорошо живем, а не радостно. — Что же так? * —А с чего? Радоваться мне, например, с чего? Муж у меня — пьяница. Да и не люблю я его. И не любила, можно сказать, никогда. Выскочила тогда по глупости. А вернее сказать, ради того, что хоть бы за этого. Сколько вон баб без мужиков живут, да помоложе, получше меня... Разговаривали, а гармонист пилил и пилил потихонечку. Но тут, вывернувшись из прогона (как раз из того прокошинского прогона, через который мечталось в Москве войти в Преображенское с гармонью и удивить), громко застрекотал мотоцикл. Подпрыгивая на колдобинах и пыля, он наддал по короткой прямой и остановился около Раисы и Алексея Петровича. — Мать, ты домой-то когда? Садись, подвезу. — Это мой Слава, — пояснила Раиса, — Вячеслав. Ишь какой вымахал. Мотоцикл завел, телевизор, теперь магнитофон просит. Какую-то «Симу» ему с кассетами подавай. А за ним в Москву надо. И стоит не триста ли рублей. Почти корова. Шесть овец за одну игрушку отдай! Это что? А ты вырасти их, шесть-то овец... Вдруг неожиданное решение вспыхнуло в сердце Алексея Петровича. Он быстро снял с плеча гармонный ремень, застегнул пуговки на мехах и протянул гармонь парню. 363
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4