Мы пошли вдоль улицы, состоявшей как бы из одних палисадников. Шли почти всю дорогу молча. — Ты вроде пишешь там в газетах, в журнале?.. Оксана недавно стихотворение из численника вырезала. Где-то у нее спрятанное лежит. «Гога, говорит, написал». — Пишу. В комнате или, лучше сказать, в избе (они занимали просторную, деревенского склада избу), тоже все больше помалкивали. — Вот альбом, фотографии. Вот это еще техникум. Вот, видишь, и твоя тут есть. А это в Румынии, вскоре после женитьбы. Я тогда офицером был, а служил в Румынии... Это на курорте, в Сочи... Это так себе, любительские... Оксана сидела в белом полотняном лифчике на постели, среди белых скомканных простынь. — Контрастно очень вышло. Так нельзя... И света мало. Видишь только белое и черное, а середины нет. — Ты тоже, оказывается, балуешься? — Снимаю, когда понадобится... А это в Вязниках, на Венце. Знаешь, там обрыв? А это уж здесь в Давыдкове... — Дай я техникумовские погляжу. Знакомых ребят повспоминаю. Про кого знаешь? — Почти все погибли. Нас ведь тогда всех вместе забрали, помнишь? Осенью сорок второго. Сразу в огонь. Как все равно пучок соломы в костер подбросили. Ты-то как уцелел? — В тыловую часть попал. В огонь не бросили. Дело случая. А ты? — А я просто уцелел. Не всех же на войне убивали. Но что же, пойдем, пока никого нет. Тут чайная рядышком. — Жарко. — Понемножечку. В чайной не оказалось ни коньяку, ни водки... —Хотите, открою портвейн? — предложила буфетчица. Мы поглядели друг на друга. Я понял, что пить ему в жару не хочется, что он пришел сюда только ради ме28
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4