Доля не отвечала. Кое-что изменилось в ней за этот год. Могла пообещать и не прийти. Пропадала по нескольку дней. Приходилось звонить, настаивать. Иногда от нее попахивало спиртным. Иногда усталость сваливала ее прямо на скамеечке перед печкой. Иногда же, видимо желая преодолеть свою усталость и добиться чего-нибудь сверх нее, она старалась казаться энергичной и полной сил, нетерпеливой, неистовой в своем нетерпении, но чаще всего это были отчаянные старания. Чтобы отвлечь и успокоить ее, я ударялся в воспоминания (будущего не было, и о нем говорить я не мог): ■—А помнишь тот мокрый снег? — Да. Не пришел автобус. Я потом узнала, почему не пришел. — Ну?! Что ж ты молчала до сих пор! — Перед самым рейсом водителя схватил аппендицит. Пока искали другого водителя, время ушло. — Коровьевские штучки! Надеюсь, благополучно? — Вырезали, и все. Но Коровьев тут ни при чем. — Кто такой ваш Коровьев? '—Как кто? Заведующий райздравотделом. — Восхитительно! Превосходно!,. Огромная — с грецкий орех — сияющая голубая звезда плыла через черное пространство верхнего оконного стекла, которое не захлестнули еще морозные папоротники, заполнявшие нижнюю оконную половину. Звезда светилась над папоротниками, словно луна над большим, настоящим лесом. На озере время от времени громко и протяжно трещал лед. Треск змеился от берега и до берега, повторяя ту трещину, которая возникла там, в зеленой, стекловидной, засыпанной снегом толще. — Рыбы тоже вздрагивают, когда треснет лед? Как ты думаешь, Доля? — Рыбы? Им все равно. Когда очень холодно, всё — всё равно. Мокрый снег... Правда ведь, тогда шел мокрый-премокрый снег? ...Замкнулось и второе кольцо. Доля взяла с меня слово, что я приеду на озеро летом, когда можно на лодке переплыть на тот берег. — А что там? 293
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4