ного Евтушенку, ну, Цветаеву, что ли, по женской линии. На же вот тебе — Сергей Поликарпов! Не икнулось ли ему сейчас в бильярдной Центрального Дома литераторов?.. — Знаете наизусть хоть один стишок? Доля прочитала незнакомое мне стихотворение. — А еще кого? — Я и сама немного пишу, не думайте! — Дайте мне почитать. Только сразу все вами написанное. Я поставлю диагноз. А пока читайте, что помните. Она читала стихотворение за стихотворением. Я был удивлен, чтобы не сказать — потрясен. Все это были хорошие стихи, хоть сейчас неси в журнал и печатай. Правда, рождались смутные воспоминания (ассоциации, надо было бы здесь сказать), но что же спрашивать с нее, если у иного поэта с десятком книг то и дело проскальзывают стихи, рождающие эти самые воспоминания-ассоциации. — Слушайте! — теперь я остановился и взял ее за рукава. — Вы должны-все это чисто переписать и отдать мне. Вы с ума сошли! Держать все это под спудом! В течение трех дней переписать и отдать мне. Доля неуверенно обещала. Между тем мы вошли в деревню. — Зайдите погреться. У тети Маши такие огурцы, такие грузди! На крыльце мы старательно обмели снег с валенок жестким, обносившимся голиком и вошли в теплую деревенскую избу. Редко теперь приходится бывать в деревенской избе. Ходишь мимо, глядишь на избы снаружи, но нет ведь предлога и повода зайти внутрь, раздеться, сесть на лавку на кухне, где стол перед лавкой, полка с утварью, чело русской печи, ухваты около, самовар на столе, тетя Маша, открывающая люк подпола. А в руках у нее две миски — под огурцы и под грузди. Как видно, тетя Маша ладила со своей квартиранткой, потому что кроме соленых огурцов, с прилипшими мелкими семечками укропа и листьями смородины, кроме грибов, тотчас распространивших по комнате пряный запах чеснока, она поставила на стол еще и бутылку водки, 234
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4