гах резиновые сапоги. В руках можжевеловая палка. Он не собирался останавливаться около меня, но мне пропустить его показалось невозможным. Единственная живая душа в этой ночи, в этом моем одиночестве! Как же так не поговорить с человеком, не отвести душу! А ему неужели неинтересно, почему я здесь торчу, кто я, откуда? Может быть, мне нужна помощь? Именно насчет помо- щи-то... Неужели можно пройти не осведомись? Но нет, я со своей бедой не вызывал никакого интереса, никакой хотя бы праздной любознательности прохожего с можжевеловой палкой. Мало ли застревает машин на наших дорогах! — Завяз вот, —сказал я, вроде бы и не обращаясь к прохожему, но все же в тот самый момент, когда он поравнялся с моей машиной. — Что делать, грязь. — Как что делать? Дороги. — Так и будешь сидеть, пока дорогу к тебе не подведут? Прохожему было лет сорок, не больше. Да еще нужно прикинуть лет пять на то, что не брит. Задав свой шутливый вопрос, он остановился и повернулся ко мне лицом. — Куда бы за трактором сходить? — Здесь поблизости некуда. В бригадах сейчас ни одного трактора. А если во «Власть Советов» — километров восемь. Да и какой трактор за семь верст киселя хлебать поедет!.. Мне вот, правда, торопиться некуда. Хошь, помогу? — То есть как?.. — Иу как? Где подкопаем, где подложим. Не может быть, чтобы не вытащили. Она Сама-то исправна? Сама как часы. Я буду очень рад, если вы... — Ты не думай, что я без корысти. Трояк за работу: чтобы на бутылку и на бутерброд. Не то чтобы жалко было трех рублей —отдашь и десять. Но очень уж откровенная корысть неприятно резанула меня. Я ответил так, как никогда не ожидал от себя в такую минуту: — Не надо. Я как-нибудь один. Подожду. —Ну валяй! И, усмехнувшись еще раз, теперь уж на прощание, он зашлепал по грязи своими резиновыми сапогами. Хм, «подожду»! А чего, спрашивается, ждать? Дурак 118
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4