ми дымками неведомая нам деревушка. Правее ее, на от даленном холме, виднелось село. Метрах в двухстах от нас в кустарнике слышались мужские голоса, и мы пош ли на них, чтобы все хорошенько расспросить. Через кус тарник сочилась речушка, иногда она разливалась не большими лужами. По одной из луж лазало четверо му жиков с семиметровым бредежком Он был не столько вымочен в воде, сколько выпачкан в голубоватой илистой грязи. — Неужели здесь водится рыба? — Шел я вчера под вечер мимо речки,— рассказал один из рыболовов,— гляжу, а он, стервец, ходит! — Кто ходит? — Щурец, кому же здесь ходить! Мы, значит, пораньше, да сюда. Вон тринадцать щурят вывели На траве действительно валялись тощие, оскаленные щурята. — Щука водится, и другая рыба должна быть! — Нет, иной рыбы незаметно. — Чем же питается щука? — Она больше мышами харчуется.— Так и не поняли мы — смеялись над нами рыболовы или говорили серьез но.— Поля кругом, мыша прорва, который попадет в воду — конец. — Жди, когда попадет. — Будешь ждать, если жрать нечего. Вон они как отощали. Деревушка на бугре называлась Федоровкой, а село на холме — Длинами. Мы пошли в Клины межой горохового поля. Золушке, проснувшейся утром в своей каморке, роскошный вечерний бал в королевском замке казался сном. Она и не поверила бы в этот сон, если бы не золотая туфелька под подушкой. Матрос, вернувшийся к хлебопашеству в каком-нибудь лесном краю, будет хранить обломок коралла, и, может быть, к старости, когда туманная голубизна экваториальных морей станет казаться давно приснившимся сном, только этот коралл и напомнит матросу о том, что океаны шумят и сегодня. Нам, вышедшим в светлые поля, наваждением, сном показалась лесная морока. Выход на поля был как пробуждение, и лишь букетик лесных цветов — прохладной нежной грушанки, серебрящейся в руке у Розы, и так не похожей 4 В. Солоухин 97
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4