рубахе. Он сидит над резервуаром с кислотой, а задумчив так, будто присел около тихоструйного, с кувшинками, омутка. Мимо парня льется и льется в резервуар бронзовая лента. Она должна зачем-то побывать в кислоте. — Давно работаете? — С сорок шестого. — Откуда пришли на завод? — Недальние мы, из деревни Новоселки. Вот девушка-крановщица в цветастом по-летнему платьице. Она стоит за пультом управления, и в то время, как руки заняты рукоятками, глаза следят за краном. — Давно работаете? — Три года. — Откуда пришли на завод? — А вам зачем? — Да уж нужно. — Не скажу. — Мы из любопытства, мы не начальство какое-нибудь. — Не скажу. Так и не сказала, сколько ни бились. Как зовут и то не сказала. Чего же боялась она? Что мы вернем ее в деревню, откуда она, может быть, незаконно сбежала? Но если и так, разве хуже деревенское небо этого черного, бесконечно огромного потолка в причудливых металлических фермах. Разве эти косые лучи, что прорезают полупрозрачное пространство цеха, дороже, чем море солнца, льющегося на цветущие луга или ржаное поле? Да вот не захотела крановщица сказать своего имени! Другие рабочие называли окрестные деревни. Все, как один, называли окрестные деревни. И правда, города — магниты. Из многих разговоров поняли мы, что прельщает людей городская жизнь главным образом определенностью заработка: хоть и пятьсот рублей, а знаю твердо, что получу. Придет день получки, отдай — не греши! А там целый год работаешь и неизвестно, что тебе в конце года дадут. Стучалось, что давали по пятнадцати копеек, а случалось, что и ... совсем. — Теперь,— говорю им,— изменилось, авансировать стали ежемесячно, где по два рубля, где по пяти, а где и но червонцу. — То-то слухи пошли. Вот надо письмо сродственникам в деревню послать. Пусть отпишут. Ежели так — конешно. А то ведь, что же зря-то! 76
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4