его опять, смахнул с чурака древесную крошку.— Садись. — Забыли ноне словечко-то. А ты, глянь-ко, молодой, а знаешь. Мудрили, мудрили — и те привет труду, и те успех труду, и те физкультпривет, и те что — не прививается. И вышли мы теперь без того и без энтого. Без слова, в общем. Так ли я говорю? — Сидеть мне некогда (чепуха, мелькнуло в голове, почему некогда), вырубил бы ты мне хорошую палку. — Это момент. Без хорошей палки в дорогу нешто можно. Хороша палка в дороге перво дело.— А сам дергал из кучи то одну лозу, то другую и, наконец, выдернул длинный, ровный ореховый побег. Прикинул глазом, тяпнул два раза, где нужно, один конец заострил, по другому прошелся вокруг, обнес фасочкой, чтобы мягко было руке. — Как ловко вы орудуете топором. — Хм. Я, мил человек, топором могу спички на восемь частей расколоть. Сызмальства приучен, так чего ж. — А работаете? — Семеро наваливают, а я ношу. — Не плотничаете — почему? — А ты видел на сто деревень в наших местах хоть один новый сруб? Окна заколочены, дома брошены. Куда-нибудь на сторону в наем идти, может, там и строят дома... Не имеем полного права. А палку ты береги. Видишь, как струна. А уж крепка — износу не будет. Известно, орех — благородная древесина. Идти-то далеко или нет? — Да... Как сказать. До вечера обязан дойти. — Дальние, значит. Теперь овраги играют, не везде и пройдешь. Резиновы бы вам сапоги... Еще шагов через сто, совсем уж у крайних домов, старая женщина проводила Дмитрия вглядчивым, долгим взглядом: — Или счастье к кому идет? — Какое же счастье, бабушка? — А, мол, не с войны ли кто — вот и счастье. — Война давно кончилась. — Не все вдруг домой ворочаются. Можа, безвестный какой объявился, и так бывает. За крайним домом от огородного тына, от развалин бревенчатого сарая, от прясла в две осиновых темнокожих слеги начиналась российская земля. Узкая дорога (санный путь), укатанная широкими полозьями и утоптанная лошадиными копытами, труднее поддавалась апрельскому солнечному теплу, чем рыхлый снег 472
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4