наизусть. Но теперь они странно, каждым словом открывались по-новому, точно лежала на них некая мутная пелена (ну хотя бы как на детской переводной картинке). А этот нелепый человек в распахнутой, подвытертой лисьей шубе стирает пелену, и слова загораются яркими, свежими красками. В самом конце стихотворения «Сон», прочитанного с особым воодушевлением и блеском, артист поперхнулся, видимо, от спазма в гортани и зарыдал. Дмитрий протянул бутылку. — Как же вы... Такое мастерство... Почему же? — Черта! Нельзя переступать черту.— Собутыльник оправился от плача и говорил отрывисто. Слова и мысли его скакали, прыгали, образуя золотистый пунктир вместо непрерывной и плавной линии. — Табу. Завет. Нельзя нарушать завет. Думаем — ни черта. Отмирают клетки. Необратимый процесс. В душе, конечно. — Выходит, вы переступили? Артист поглядел на Дмитрия долгим и, как показалось Дмитрию, наиболее осмысленным за все время и трезвым взглядом. Слова же, наоборот, пошли самые заплетающиеся и пьяные: — Че-пу-ха. Барцев пьян. Кто против? Единогласно. Но Барцев несет зер-но! Нет (погрозился пальцем)! Ни, ни-ни! Свет во тьме, и тьма его не объяла. И вдруг трезвым, жестковатым даже голосом заключил: — Слушайте, юноша, подарите мне эту бутылку. А вам я советую крепко спать. — То есть. — Мерещится глубина? Просто выспитесь. У вас синяки под глазами. Мне можно. Мне все равно. А вам предлагаю спать. Кто против? Е-ди-но-гласно. Когда он уходил, доносилось некоторое время проникновенное бормотанье: «Ты как младенец спишь, Равенна... Поет на плитах как труба...» Дмитрий отряхнулся и, зябко вздрогнув плечами, быстро зашагал к общежитию. Дворники подметали тротуары. ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ Стучали в дверь общежитейской комнаты. Это было непривычно, поэтому стук долго не мог разбудить Дмитрия. Когда же открыл глаза (полдневное солнце светило в окна), 464
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4