в ресторане играют «Катюшу», такая скука возьмет, последние сто грамм не выпьешь, так уйдешь. Вот пустячок ведь «Позарастали стежки-дорожки», они ее переделали, конечно, слова свои. Ну и трактовка... Слеза, надрыв, трагедия. С каждым словом Глеб все выше поднимал многозначительный палец. — В каждом человеке сидит трагедия. Важно ее разбередить. Пластинка уж зашипела под иголкой. Нелепые, пошлые слова. Знакомый примитивный мотивчик: За стеначками, за дверочками Стоит кроватка с подушечками, На той крова-а-т-ке Ол-ля лежала, На правой ручке Колю держала. — Почему! — вскочил, протестуя, Виталий.— Почему такая чепуха бередит мне душу? Идет мой милый, с утра он пьяный, Открой мне двери, моя кохана, Открой мне двери и-и-ли оконце, Люблю тебя я, ты мое солнце. — Хулиганство! Наваждение и ложь. Но пожалуй, нет ведь другого случая, где настолько уж пошлые и пустые слова пелись бы с такой надрывной тоской и болью. В этом фокус. Соколов был артист. Все идет вроде бы на улыбке. На чепухе. Он улыбается, певцы улыбаются, слушатели улыбаются. А потом вдруг всем хочется плакать. Не известно отчего. — И выпить. — Сейчас дозреем. «...Позарастали м... о-хом травою...»— мощно выдохнул хор, прежде чем остановилась пластинка. Друзья переглянулись. — Пошли. Началось с тяжелого, символического, может быть, Дмит- риевого падения. Мать Пелагея Степановна, когда сыночек уходил на чужую сторону, передала ему на сохранение (и вроде уж получилось как талисман) золотой николаевский червонец, доставшийся от бабушки Василисы. «Береги,— говорила мать,— рази уж с голода помирать станешь»... И деньжонки были ведь для начала. Так что вполне загадочно явилась вдруг к Мите мысль продать золотой, разменять на ничтожные потрепанные бумажки. Значит, внутренне он готовился и, в сущности, был готов лететь так низко, как позволят, ну, что ли, обстоятельства. 459
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4