Ошалев от курева и черновиков, шел в другие аудитории к друзьям. Ванечка в пиджаке, накинутом на плечи, встречал, приоткидываясь на спинку стула от страницы, исписанной мелким без наклона почерком, улыбался. — Ну, ты, наверно, закончил одну поэму и вышел проветриться перед тем, как начать другую. Мите становилось смешно. Он любил, когда Ванечка трунит над ним. А трунил Ванечка беспрерывно. — Ну как же. Помнишь, как работала Жорж Санд? Она писала романы в тетрадках. Если роман кончался, а в тетради оставались чистые листы, она ставила точку и, не разгибая спины, выводила заглавие следующего романа, тотчас начинала его писать. — А ты, значит, все же вышел проветриться, прежде чем начать новую поэму. — Мне не до трепа. Дело не идет, хоть плачь. Мне интересно, что тебе удалось сделать за целый вечер. Ванечка добросовестно отвечал: — Всего-навсего за сегодняшний вечер я зачеркнул те пятнадцать строк, которые написал за вчерашний вечер. — Опять ты шутишь. — Как это шутишь? Хорошенькие шутки, милый мой. — Но все же о чем? Что ты сейчас сочиняешь, что? — Это ты рубишь слова прямо на бронзу или мрамор, а мы что... Всего-навсего зарисовочка о комбайнере. Уж очень колоритного комбайнера я знал. Хочу написать. Дмитрий Пермяков (был и такой дружок у Золушкина) бегал из угла в угол в ядовитых клубах папиросного дыма. — Ты знаешь, я решил. Я теперь знаю, почему у нас бывают плохие отстающие колхозы и что нужно, чтобы их не было. — Ну? — Председателя. Нужно, чтобы в каждом колхозе появился хороший, трезвый, хозяйственный, умный председатель. Ты понимаешь — пьяницы! А если он хватил стакан водки, он перестал соображать. Опять же нужны деньги на этот стакан и на опохмелку. Знаешь, я решил. Напишу повесть. Трагедия Егора Круглова. Напишу, какой был сначала хорошим председателем, а потом... коготок увяз — всей птичке пропасть. Дружки-пособники. Бухгалтер жулик или счетовод. Девка — надомница. Знаешь, какую трагедию разведу — Он вскакивал, тер ладонь о ладонь и бросался к листу бумаги 441
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4