говорили о капиталистическом окружении. Что ж? Теперь неизвестно уже, кто кого окружает. Я предлагаю выпить за человека, которому мы обязаны и пятилеткой, и коллективизацией, и разгромом внутреннего врага, и победой в великой войне. За человека, который собрал нас всех в одну семью и научил великому слову — дружба. Я пью за величайшего из всех людей, которые когда-либо жили на планете. За человека, с именем которого мы ложимся и с именем которого мы встаем, с именем которого мы бросаемся на амбразуры дзотов или идем на воздушный таран, с именем которого мы боремся и побеждаем. Я предлагаю выпить до дна за великого Сталина! Все вскочили на ноги, держа стаканы в руках. А когда сдвинули стаканы над серединой стола, румын Георгий начал скандировать, дирижируя левой, свободной от стакана рукой: «Друж-ба, друж-ба, друж-ба». И все подхватили, и Дмитрий почувствовал знобящий, чуть не до визга ликующий восторг, который не оставлял уж его почти до конца вечера. Странно, что только после стакана водки Дмитрий увидел, какие они красивые — и золотоволосая синеглазая Станислава, и по-южному темная Цветана. Заграничным парням пришлось, конечно, выпить по предложенному стакану, и было это у них впервые в жизни. Румыны вскочили, обнялись за плечи и запели марш ударных бригад, где был припев, удобный для подхватывания остальными: Хей — руп, хей — руп, Цу — гин, Цу — гин. Хохоча, все взялись за плечи и тоже запели марш ударных бригад. Выпивали за Бейрута, за Червенкова, за непредвиденные встречи в грядущих боях. Не менее огнеглазый, чем землячка, болгарин Богомил, сидевший рядом с Дмитрием, шепнул, поднимая чару: «За встречу в Константинополе», и Дмитрий понимающе кивал и улыбался, не вникая в смысл — почему в Константинополе: надо так надо. Как всегда, Дмитрий и теперь состоял из двух человек. Один пел песни, ел сосиски, наливал в стаканы. Другой как бы сидел внутри и хватал на лету впечатления и ликующе рассовывал их какое куда, и, отвлекаясь, витал вдруг в своем. Мелькали ситуации всевозможных 432
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4