раза подогревала самовар. В третий раз оказалось кстати. За окнами зашуршало, заскрипело. Облегченно фыркнула и отряхнулась остановившаяся лошадь. Молочно-белый пар круглым облаком ворвался в открытую дверь. Веером, словно из огромного ведра воды, расплеснулся до передних углов по выскобленным половицам. Под темно-желтым прикопченным потолком плавал в это же время синеватый туманец — напустила Пелагея Степановна, торопя закипающий самовар. Теперь самовар стоял на столе и бодренько на две ноты свистел, приглашая к чаепитию. Из-под крышки самовара выглядывала, прищемленная крышкой, марлевая тряпица — уловка Пелагеи Степановны, чтобы яйца не проваливались в воду, в кипящую глубину. И хоть был в избе посторонний человек, гость, глазами которого Дмитрий мог бы взглянуть на все вокруг, все же были с ним еще одни глаза, которыми, помимо своих, как уж однажды мы заметили, он привык глядеть на мир. Именно тряпицу-то в самоваре и высветил в первую очередь тот посторонний взгляд. Дмитрий подумал, что Энгельсине, наверно, неприятно было бы пить кипяток, в котором плавает, пусть хоть и чистая, марлевая тряпка. Пелагея Степановна поставила на стол большое, все измятое алюминиевое блюдо, полное картошки, а Митя достал из своего фанерного чемодана тяжелую палку темно-красной душистой чесночной колбасы. Водку разлили по граненым стаканам. Больше всего на свете Митя любил приезжать к себе домой. Особенно он берег минуту, когда, откинувшись от стола на широченной лавке, свернешь цигарку потолще и первый, полновесный глоток дыма, затуманивая глаза, разливая по телу размягчающую истому, этаким, почти упругим, клубком прокатится через гортань. Сначала, до стакана водки и до первой этой затяжки, Дмитрий все еще играл в свою игру (будто вот и Геля приехала с ним и смотрит все вокруг, и как это было бы на самом деле). И тряпицу, плавающую в самоваре, и мятое алюминиевое блюдо, одно на всех сидящих за столом, и чай из пережженной свеклы, и то, что Василий Васильевич положил кошке рядом с собой на лавке, и поросеночек, обитающий за печкой (откуда остренький, сдабривающий всякую еду запашок) , и тюфяк, набитый соломой, и лоскутное одеялишко 406
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4