Тут, конечно, перебивали Шуру подружки: — Неужели одна в амбаре не боишься спать? — Чего бояться-то? Не съедят. — Амбар-то ваш на отшибе стоит, не докричишься. — ...И вдруг слышу, вроде кто-то шестит около двери... Митя воображал тогда и душноватую темноту амбара, и постель Шуры на старинном огромнейшем сундуке, и что-то даже вроде тревожного шепота смутно мерещилось ему. Митя взял в руки тяжелый большой камень, окунулся с ним в воду возле бережка и, легко пробежав по дну реки и обогнув мысок, вынырнул у самых ног Шуры Куделиной. Притворно испугавшись, та захохотала, начала было отбиваться мокрым бельем. Но Митя не стал хвататься руками. В гору от речки они шли вместе. У корзины оказалось две ручки. Удобно было ее нести вдвоем. На горе дорожка (хоть и узка) расходилась на две. Корзина стояла между Дмитрием и Шурой, а они, оба лицом к лицу, все разглядывали, все разглядывали застиранное деревенское бельишко. — На гулянье надоело ходить...— Тут у Шуры не хватило дыхания, значит, заговорила она — как все равно в омут с обрыва,— приходил бы нынче к вечеру к амбару, посидели бы. Широко раскрытые глаза забегали по лицу Дмитрия, словно бы ища на чем задержаться, за что зацепиться, в чем найти уверенную надежную опору, а губы приоткрылись, готовые и засмеяться и дрогнуть, изломившись в острой горечи. Рукой начала Шура теребить воротничок белой кофточки, хоть был он свободным, без пуговки, а длилось все это, наверно, меньше, чем полсекунды, потому что не надо было долго думать Дмитрию, чтобы сказать правду. — Я сегодня уезжаю сдавать экзамены. От развилки до села было совсем близко. Все же Дмитрий, пока шел, успел подумать: а не зря ли меняет он эту живую, загорелую, горячую, на, в сущности, призрак с мраморным лицом и черными бархатными бровями. До той дотронуться не осмелишься, будешь глядеть как на икону да вздыхать. И все ли кончилось на этом с Шурой Куделиной? Или будет еще дорожка, поуже той, что развела их сегодня, и тогда уж, возможно, без развилочки?
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4