не жалко — вдумайся. Это, я тебе скажу, пострашнее града. Град -—что. Пятьдесят семь гектар смахнул и успокоился. В других деревнях ничего не тронуто. А то, что я тебе сейчас сказал,— во всех деревнях... ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ Оставшись один, Дмитрий лежал и слушал дождь. Слушать его было трудно, потому что он сильно гремел о железную крышу избушки. Но все же можно было различить и его хлюпанье в луже около приоткрытой двери, и его ровный, устойчивый шум в отдалении: вот о дорогу, а вот о другие крыши, а вот просто о землю вокруг села. Временами, когда вода переставала литься, мир наполнялся шелестением капель в деревьях сада, в кустах смородины, в высокой крапиве возле тына. Лампа стояла на столе. Ее желтый неяркий свет доставал до самых ближних мокрых ветвей сада, тех, что прикасались к стеклам. Кисть рябины, чуть тронутая желтизной, покачивалась и все время постукивала по стеклу, как будто кто-то сломил эту кисть и теперь стучится ею, просится с дождя в уютное желтенькое тепло. А может быть, это сама рябина стучится и просится в тепло. Некому постучаться. В такую погоду на всех дорогах и тропинках вокруг села, на многие километры — ни души. Митино окно, может, и светится, пробиваясь сквозь деревья и дождь, может, и мигает в виде звездочки, но нет путника, для которого эта звездочка сделалась бы сейчас путеводной. Не все ль равно, что гроздь рябины Ко мне стучится издавна. Дмитрия кинуло к столу. Настроение вечера определилось и потребовало слов. Мелодия то глохла и пропадала, как в испорченном радиоприемнике, то пробивалась сквозь небытие и звучала громко и чисто. Который час без перерыва В мое окно стучит вода, Окно сквозь полночь сиротливо, Должно быть, светит, как звезда. Вовек не станет путеводной Звезда ненастная моя... «Как же так получается,— искренне досадовал Дмитрий час спустя, когда стихотворение было закончено.— Я лежал 341
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4