И он восклицает, подъемля топор, Звезда ты моя, Ярославна! На слове «звезда» оружие опускалось вниз, рубя воздух, далеко и лихо пролетая назад. Слезы восторга текли по щекам седоголового восторженного человека, и самому Дмитрию тоже хотелось плакать и кричать: «Звезда ты моя, Ярославна!» Он и собирался крикнуть, но вместо этого ткнулся носом в жесткую ворсистую тахту и больше ничего уж не видел и не слышал. Дмитрий, хотя и открыл глаза, не мог еще приподнять больной головы от подушки. Белоголовый старик уже сидел в своем кресле побритый, подобранный, свежий и что-то писал. Саши не было в комнате. Горынский почувствовал, что Дмитрий проснулся. — Если бы нужна была рекомендация на вас, как на собутыльника, ни за что бы не дал. А на стихи, пожалуйста. — С отвычки. Так-то я ничего. — Я пошутил, мой мальчик.— Бас, достигнув предела своей мягкости, перешел на мурлыкающие потоки.—- Вот рекомендация, расти большой. И помни только одно. Лучше пройти через все муки и потом, со зрелостью, прийти к надежному успеху, чем сначала окунуться в успех, а прийти потом к мукам, уже непоправимым и неизлечимым. — Конечно. Чего бы лучше. Я бы всей душой. Но разве это будет зависеть от меня? — А между прочим, каким бы ты хотел вырасти? — Не понимаю. — Ну вот я, поэт Горынский. Если бы тебе сказали, что к пятидесяти годам ты, Золушкии, станешь поэтом такой же величины. Дмитрий понял беспощадную суть вопроса. — Но это невозможно. — Но допустим. Допустим, я всесильный волшебник... Тысяча и одна ночь... Шехерезада... — Но это невозможно,— упрямо повторил Дмитрий.— Лучше я буду маленьким, микроскопическим Золушкиным, чем большим Горынским. — Кто научил? — Никто. Мне так кажется. Поэт подошел к Дмитрию вплотную, положил руки ему 324
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4