Однажды (ночь была самая лунная из всех возможных лунных ночей, к тому же в обоих прудах горело по круглой луне, и, значит, как бы три луны освещали село Самойлово) случилось, что все разошлись и остались на гулянье только Шура, Митя да еще Гриша. Тут бы Грише и догадаться и смыться за угол амбара, но он, как видно, ни о чем не догадывался. Почувствовалась неловкость. Нашлась раньше всех Шура. — Что же это, два кавалера одну девушку до дома не проводят, стыдно. — А чего не проводить,— вызвался Гриша, и не успел Митя моргнуть глазом, как в руках у него оказалась Гришкина гитара, а пиджак Гриши окутывал уже зябкие плечи девушки. Размахнулся Митя гитарой, и уж бросилось в глаза то место, та явственная выщербинка на бревне, от которой должны были брызнуть звонкие золотые щепки. Но что-то обидное, непонятное удержало Митину руку, и он побрел домой мимо трех неподвижных, одна другой ярче, полуночных лун. Гриша не ведал Митиной тайной любви и делился секретами: — Вчера у Малашкиных на крыльце сидели. Я обнял ее, а она ничего. Минут пять так было. Потом встала. Холодно, говорит, домой пора. Это ведь у них первая отговорка. Или ноги озябли, или спать хочется. Только и правда дрожит вся. Посидим, говорю, я согрею. — Ну, а она? — Ничего, еще посидели. Врет, радовался Митя, ушла, должно быть. Кончалось лето. Было за второй час ночи. Перекрестно падали звезды. С деревьев обильно и звучно капала роса. По-осеннему сгустился мрак — хотя силуэты деревьев были все еще чернее неба, проступали на нем. Митя сидел на лавке возле своего палисадника и курил, и знал, что у Малашкиных на крыльце целуют Шуру Куделину. Из темноты появился Гриша. — Это ты? Куришь? Дай скорее хватиу. — Сверни свою. Руки у Гриши, когда он сворачивал, дрожали, спичка осветила бледное, с расширенными глазами лицо. Молча затянулся несколько раз. — Елки-палки, не знаю, как тебе и рассказать. До сих пор сам не свой. Целоваться-то мы еще раньше начали, я тебе 264
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4