ки сам. Это был последний удар по бабкиному сердцу, после которого она уж не оправилась. — Грибы-то белы-е нужно, милая, готовить в сметане-е, а ты масло лить! — и снова угол фартука то к одному, то к другому глазу.— Эх-и-и-и — масло лить, ли-ить... Обязательно нужно в грибы изрезать две сырые картошины, а резать их мелко, мелко, а луку положить без жалости. За сковороду сели все вместе. Грибы похрустывали, вилки постукивали, глаза поблескивали. Всего съесть так и не удалось. Бабка Акулина к концу сковороды раздобрела так, что наотрез отказалась от денег и за обед, и за все остальное. — Слушай-ка, что я тебе сейчас скажу-у, не надо мне этих денег, вот как не на-до! — Тогда мы вас с дедом сфотографируем и пришлем карточки. В огороде под моросящим дождичком и дед, и бабка сделали каменные тупые лица и застыли. Но я напомнил про грибы в масле и в этот момент нажал на затвор. Получились на карточке живые веселые люди, совсем как в жизни. В это время под окнами избы забуксовал «газик-вездеход». Мы решились, и он повез нас из села Санникова по дороге, которую нельзя себе представить, не побывав на ней. Начало смеркаться. Дождь моросил с короткими перерывами. Глухо шумела листва деревьев. По дороге брела старушка с палкой выше себя, точь- в-точь старинная богомолка. Сообща мы втащили ее в автомобиль. — Далеко ли по такой погоде, что за нужда? — Как не нужда,— уже не нараспев, как бабка Акулина, а, напротив, бойкой скороговоркой заговорила новая пассажирка.— Иду в Богоявленскую слободу Мстеру. — Богу, что ли, молиться? — И то ему. Да вы не зубоскальте. Как была с весны великая сушь, собрали мне наши бабы по трешнице, иди, слышь, Прасковья, моли дождя. Пришла я в Мстеру, помолилась, усердно помолилась... — Ну и как? — Али не видишь, залило все. Вторую неделю хлещет. Вот как, смейтесь над старухой-то! — А теперь зачем? — А теперь бабы мне снова собрали уж по пятерке: ты, слышь, намолила, ты и размаливай. Пока не размолишь, в деревню не приходи. Иду вот... Нелегко старухе, а иду... 222
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4