машнего ткацкого станка, разбитая кадушка, несколько камней, какие кладут на квашеную капусту. Тут же была брошена охапка свежего сена, на которой мы расположились. Дождливая пасмурность незаметно перешла в вечерние сумерки, в доме напротив зажгли огонь. Вскоре совсем стемнело. Мы начали зябнуть, появился голод, а дождь и не думал затихать. В трех или четырех домах нам решительно отказали в ночлеге. Ни председателя, ни его заместителя не оказалось в деревне. Они уехали на Клязьму, в луга, где несколько дней назад начался сенокос. Бригадир, которого мы, к счастью, отыскали, отнесся к нам очень радушно («И у себя положил бы, да, видите, негде, ребятни полный подол») и повел к некоей бабке Акулине. После горячего чаю, под теплым одеялом, не как в амбаре, не страшен шум дождя, наоборот, под него лучше засыпается, крепче спится. Сквозь сон слышно было, как пришел дед — хозяин дома. — Кто ето у нас? — спросил он. — Ночлежники. — Много их? — Два мужика да одна баба... ДЕНЬ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ Бабка Акулина разговаривала не как все женщины Владимирщины, а на особый манер, из чего мы сделали правильный вывод, что она со стариком переселилась сюда из каких-нибудь других мест. Во-первых, она не окала, во- вторых, вместо того чтобы говорить — пела. Начиналась фраза или целый период пением на довольно низких нотах, но постепенно, с воодушевлением, голос поднимался все выше и выше, достигая таких высот, которые доступны разве хорошо поставленному колоратурному сопрано. Слова со странными окончаниями (работая — вместо работает, или любя — вместо любит), разные ён, да ёвоный придавали ее разговору большую живость. «Слушай-ка, слушай- ка, и что я тебе сейчас скажу-у. Ен у меня и работая-я и работая-я и по льну-то ён у меня все понимая-я, и делото ён у меня любя-я, да уж и много ли мочь-то ёвоной, уходит ёвоная-то мочь...» 217
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4