— Много лезть-то? — С полчаса. Пойдемте в другое место, я знаю. Но и в другом месте болото остановило нас. — Бобры знают, где им устраивать хаты,— посмеялся Воронцов.— К ним, брат, не подберешься. Пришлось возвращаться к лодке. — Где теперь ваши знакомые: ботаник Стулов, зоолог Наташа? — Не знаю. Ликвидировали наш заповедник в 1951 году. Все они уехали. Остался Воронцов сам при себе. — Скучаете по той работе? — Неуж! Люди тоже хорошие были. — Почему ликвидировали заповедник? — Так ведь содержать его надо, деньги идут. Объявили будто бы так: что теперь народ стал сознательный и сам может охранять свои богатства. — Ну и как вы думаете, охранит? — Ох-хранит,— протянул Воронцов,— и не понять было, чего больше в его интонации, утвердительности или глухого недоверия. Когда вернулись, Воронцов угостил нас на дорогу отменными белыми пышками с молоком. Молоко, правда, было прокислое, но мы не подали и виду, не хотелось огорчать старика. Так вот и бывает. Стоило свернуть с большой дороги на лесную тропинку, как приоткрылся целый, неведомый нам доселе мир, который так легко было пройти мимо. Дорога пошла под уклон, и вскоре перед нашими глазами засеребрилось солнечной чешуей, заплескалось мелкими волнами, затуманилось отпотевшей сталью вдали, зачернело опрокинутым дальнебережным лесом. Наконец мы вышли к главной владимирской реке — Клязьме. Ока, что и говорить, посерьезней Клязьмы, но она лишь касается дальнего края области, скользит по нему, создавая границу с землями Рязанской и Горьковской. Клязьма прорезает область вдоль. Почти все владимирские реки и речки, так или иначе, попадают в Клязьму. Она — ствол того дерева, который только в пределах владимирских земель насчитывает более пятисот ветвей и веток. Вот почему Клязьма — главная владимирская река. Иногда ведь так и говорят: Владимир-на-Клязьме. Паром замешкался у того берега, а на этом уже накапливались желающие переехать. Первым стоял в очереди брезентовый «газик», за ним пристроились два мотоцикла, 215
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4