отказался, пошел пешком. Километров семь идти было, не боле. Да вот беда, попал под обстрел, часа два пришлось в воронке отсиживаться. Ну... дошел. Только сразу и ляпнулся без памяти. — А потом? — Потом семь месяцев в госпитале лежал. После госпиталя — по чистой. — Значит, серьезно ранило. — Тремя пулями в плечо угодил, окаянный! Признаться, мы с любопытством и по-новому взглянули на этого худощавого, небритого человека, сумевшего с тремя пулями в плече воевать, пройти семь километров, да еще два часа отсиживаться в воронке. — А как отпустили меня по чистой, я сразу сюда, на старое место. Очень мне было интересно, прижились бобры или совсем передохли. Сел в лодчонку, поехал на Пескару. Захожу в синняг (так Воронцов называл осинник), ничего вроде бы не заметно. Потом — стоп. Дерево, как стамеской, срезано, прогрыз! Живут! Я на Рылково махнул, а там еще больше их. И таково-то мне радостно стало. Тут- то я, может, и возрадовался, что от войны уцелел, хожу по земле, а вокруг — трава! — Наверно, знаете, где хатки бобровые есть, показали бы! Воронцов повернул лодку к берегу, и вскоре мы выпрыгнули из нее, очутившись по пояс в густенной, девственной луговой траве. Луга отцветали. Господствовал теперь темно-розовый, красноватый даже цвет метелок щавеля, или, как говорят в деревнях, столбецов. Местами трава была так плотна, что мы с трудом пробирались сквозь нее. Идти быстро она не позволяла. Там и тут в лугах поднимались островки леса. Воронцов остановился и стал внимательно рассматривать траву. Мы тоже заметили, что по траве словно кто-то прошел утром, во время росы, да так и осталась узкая тропинка. — Они! — Кто? — Бобры. Самая что ни на есть бобриная тропа! Долго еще мы шли по лугу, наслаждаясь благодатным зеленым раздольем. Под ногами начало похлюпывать. В следах проступала вода. Среди болота поднимался лесной островок. — Там есть одна хатка, но, пожалуй, не доберемся, нужно раздеваться и лезть по пояс в жидкой грязи. 214
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4