— Давайте так,— предложил председатель,— попросим Фаю, если Фая согласится, то оставим Петра Павловича на телятах. — Нет! Его просить, Петра Палыча, просить. Бабы, чего сидите, просите Петра Палыча! Просим, просим! — закричали со всех сторон. Петр Павлович вскочил, возбужденно огляделся вокруг, и на лице его отразилась короткая, но острая борьба: тяжело было бросать телят. Потом он отчаянно ударил фураж кой об пол. — Ладно, давайте... Не вынесло, значит, мужицкое сердце, что его столько народу просило, да так дружно. Собрание продолжалось. — Как вы помните, мы посылали письмо дедушке Мах муду Айвазову, правда ли, ему сто сорок семь лет? Колхозники вспомнили про письмо, оживились, заинтересованно зашумели. — Вот пришел ответ от дедушки Махмуда,— председатель стал читать письмо, где азербайджанский старожил благодарил за внимание, желал успехов. Видно, что писал не сам, и написали за него казенно, сухо. Но вся эта история была хороша и трогательна: заинтересовались, написали письмо, получили ответ, занимались этим на колхозном собрании. Что-то теплое и человеческое было тут. И то хорошо, что старика председатель называл не товарищ Магомет Иванович Айвазов, а просто дедушка Махмуд. В начале собрания мы послали председателю записку, и теперь он объявил: — Вот какое дело! Пришли к нам люди, интересуются нашими рожечниками. Так что, у кого есть рожки, большая просьба сбегать за ними и, так сказать, продемонстрировать. Собрание кончилось, и народ повалил из правления. Но ушли не все. Человек пятнадцать мужиков осталось в правлении. Тут уж мы завели с ними разговор без посредства председателя. — Да, были трубачи у нас, были! Шибровы, бывало, на коронацию ездили, царю, значит, играть. — Где же они сейчас? — Примерли. Сын их здесь. Тоже мастер. Ванькя, сбе гай-ка за Шибровым. — А то еще Петруха Гужов — Горькому в Москве тру- бел. Правда ли, нет ли, плакал Горькой-то, слезу, значит 6 163
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4