жду. Бумаг похоронных не было, значит, прийти должен. — Полно пустое говорить,— грубовато оборвал ее муж- старик.— Кому прийти, все давно пришли. Женщина вышла. Старик снял со стены фотографию и дал нам. — Правда, всхож ты на нашего Леньку, я и то усомнился. На фотографии был молодой, круглолицый парень, русый, здоровенный, курносый. Я, признаться, не нашел в нем большого сходства с собой, но матери виднее — значит, что-то было. Старик начал из нас выпытывать, как и где ему хлопотать пенсию за возраст. — Нужно стажу двадцать пять лет. У вас есть? — То-то нет! Бродил я с места на место, столярничал. А где бродил, кто же про это знает! — Почему вы думаете, что вам положена пенсия? — Хочется, другие-то получают. Мы не нашлись возразить. Я не сказал своим спутникам, зачем мы пришли в Бусино, боясь, что придем, а здесь ничего нет. Теперь, вечером, нужно было мне установить все точно. Я вышел на улицу. Пока мы сидели в горнице при керосиновой лампе, взошла луна, зеленая, свежая, будто только сейчас умылась светлой водой. Тумана в овраге стало еще больше, он поголубел, засеребрился под лунным светом. Почти бегом бросился я в овраг. Брюки мои до колен тут же намокли, как если бы я вбежал в воду, в башмаках начало хлюпать. И еще раз мелькнула надежда: такая роса обязательно возле воды. Запахло туманом. Он был густ и плотен. Вот я вошел в него по пояс, вот скрылся в нем с головой. Четкие очертания луны стушевались, как если бы на нее набежало облако. На дне оврага безмолвие охватило меня. Тогда в лунном безмолвии послышалось далекое, но явственное бульканье воды. Я пошел на звук. От главного большого оврага отходил в сторону не большой овражек — тупичок. Он был не более ста шагов в длину и кончался крутой поперечной горкой. У входа в него росла высокая ветвистая ива. Никаких деревьев или кустов вокруг этой ивы не было видно. По овражку-тупичку гремя, журча, переливаясь бежал ручеек. Он пробил себе узкое углубленное руслице, над которым разрослись травы так, что самого ручейка не было видно. 144
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4