— Сколько же ваша хоромина может стоить? — Шестнадцать прошу... Да ведь и место цену имеет. Пруды, река — виду одного сколько! — Виду много, а кем же работают ваши дочери? — Одна на фабрике, другая — в книжном магазине продавщицей. — Значит, мы третьего дня с вашей дочерью поругались. Пришли к закрытию, ни за что пустить не хотела. — Она у меня характерная. В это время за окном высокий женский голос лихо запел плясовую частушку, а еще несколько голосов подхватило ее. Мы бросились к окну и увидели, что мимо дома идут восемь женщин, все лет сорока, с лопатами, не просто идут, а с пляской и песнями. — Чего это они? — С работы. Силосную яму рыли, а потом у меня в огороде посидели. — Как посидели, зачем? — Выпили, значит, с устатку, да луком с грядки закусили. Вдовушки все это наши. Рано без мужиков остались, сила-то бабья ходу просит. У нас вот в селе шестьдесят домов и шестьдесят мужчин с войны не вернулось. Надолго осталось в душе буйное, но горькое веселье варваринских вдов, которым ныне по сорок лет. Увидишь такое, и не нужно никаких плакатов, агитирующих против войны. На другой день на рассвете мы ушли из Варварина. ДЕНЬ ПЯТНАДЦАТЫЙ В русые головенки тех мальчишек, что барахтаются в уютном, обросшем ивами омутке, или бегают все в брызгах по журчащему перекату, или, сопя и пыхтя, вытаскивают из илистых нор упирающихся клешнястых раков, или просто лежат на солнышке около тихой воды,— редко приходит мысль: а откуда течет, где начинается их речка? Река текла, когда ребятишек еще не было на свете, и она будет течь, когда их снова не будет. Для них река, как само время, как сама земля, как сам воздух. У нее не может быть ни конца ни начала. Но иногда, чаще в школьном возрасте, после первых уроков географии, когда входят в сознание детей такие по139
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4