Я рассказал также, что собираются запретить сигналы в городе Москве, как видите, люди борются за тишину. Скажите, кто вам дал директиву, установку, указание, распоряжение вести круглые сутки такую громкую трансляцию? — А я, собственно, не знаю... Так уж заведено. Не первый год транслируем. Народ просвещать нужно, а как же, народ, он культуры требует. — Наверно, в домах радиоточки имеются? — Как же, весь город радиофицирован. — Зачем же еще и на улице? Неужели вы думаете, что в шесть пятнадцать утра кто-нибудь на площади будет заниматься гимнастикой? — Это предположение рассмешило начальника.— Вкус у людей разный,— продолжали мы,— одному нравится оперетта, другому — игра на баяне. Один терпеть не может симфонической музыки, другой затыкает уши от хора Пятницкого. Зачем же вы всем поголовно навязываете и то, и другое, и третье. Это грубо, жестоко и... некультурно! Начальник, кажется, перестал понимать нас. Но мы продолжали: — Может быть, кому-нибудь захотелось почитать книгу, сочинять стихи, музыку, да и просто выспаться. Но заниматься всем этим у вас невозможно, вы оглушаете человека, вы не даете ему сосредоточиться. При словах сочинять музыку белобровое лицо начальника оживилось, и он собрался уж расхохотаться, но потом скис и как бы говорил всем своим видом: «Валяй, валяй, заговаривайся!» — Наверно, есть больные, которым нужен покой, а вы его нарушаете. — Это есть. Что есть, то есть. И кляузы, то есть письма, тоже были. — Наверно, есть дети, которых матери не могут усыпить из-за вашей иерехонской трубы? — Есть и такие. Несколько сигналов поступало. Но масса, народ любит радио, любит бодрую музыку, это поднимает дух. — Да вы-то почему знаете, что любит народ. Кто вам дал право говорить от его имени? Я вот спросил на улицах Юрьева ровно сто человек... — Ну и как? — с искренним интересом спросил начальник. — А так, что тридцать человек вашего радио не замечают вовсе. 110
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4