Для рабочих базы, тех нескольких человек, что не ушли еще домой, наш «Москвич» — разнообразие и развлечение. Все они собрались вокруг, разговариваем. — А правда ли, говорят, что в прошлом году автобус с рыбаками под лед ушел? — Не автобус, а грузовая машина с фанерным верхом. — Ну и как же? — Мы там не были. Говорят, грузовик попал на полынью, затянутую свежим ледком, и тогда как передние колеса зацепились уж за твердый лед, задние проломили корку, и машина встала вертикально. — Ну, а рыбаки как же? — Ну... и рыбаки, куда же денешься, к тому же в шубах. — Говорят, фары в воде долго светились? — Нет, фары остались наружи. Сказано, машина встала вертикально. Дверца из фанерного кузова была сзади, как раз на дверцу машина-то и встала. — Да', история. — Да. Там ведь если не захлебнешься, заледенеешь. — А вот вы не поверите, братцы, — заговорил вдруг пожилой уж человек, — что я в войну, держась за обломок бревна (а бревно в льдину вмерзло), восемь часов в воде сидел. — Ври больше, — горячо возразил паренек, так примерно сорок первого года рождения. — Не способен на это человек. Ледяная вода... Переохлаждение организма... Полчаса, и готов. — Какие вы ученые — переохлаждение! А я говорю, восемь часов в зимней воде просидел. — А почему? — Светло было, чуть шевельнешься — очередь. Или снаряд. Простреливалась вся река. Товарищ мой не выдержал, отпустил бревно, поплыл. Через десять метров накрыли, как все равно горстью гороха бросили. Думаю, пуль пять в него шлепнулось. А я восемь часов сидел. — И жив остался? Не поверю. — Так вот же я, разве не видишь, что жив. — Врешь, — начал всерьез горячиться паренек военного года рождения. — Переохлаждение организма. Чудес, папаша, на свете не бывает. — Ах ты, щенок, это я-то вру? Чудес не бывает! А Москва? Немцы в семи верстах были — не чудо? А вся война? Где ты был в сорок первом году? Спор становился все горячее. Но «Москвич» уже светился всеми фарами и подфарниками. Так мы и не дослушали спора 383
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4