если бы не тихий огонек, несомый им, я не сразу догадался бы, что это лампада. Весь передний угол от пола до потолка заставлен и увешан иконами. Я не мог оторвать от икон глаз. Я никак не мог сосредоточиться на разговоре с хозяйками избы. Надо бы смотреть на них, а я — на иконы. Среди икон, украшенных окладами и сияющих, я увидел обрубок черной доски размером с развернутую школьную тетрадь. Это заинтересовало меня, и я, не договорив какой-то там очередной фразы, как загипнотизированный, пошел в передний угол к иконостасу. Я наклонился над обрубком (он стоял почти на полу, на полочке, устроенной в пяти сантиметрах от пола), протянул к нему руки, чтобы взять его, поднести к свету и разглядеть. Я уж видел, что весь обрубок заполнен едва проглядывающим сквозь черноту ликом Богородицы с огромными скорбными глазами. Я уж почти дотронулся до обрубка, как вдруг он исчез из моих глаз. Налетевшая сбоку, словно ястребица, монашка схватила доску у меня из-под носу и с быстротой и ловкостью циркового фокусника завернула ее в свой черный с белым горошком фартук. В глазах у монашки вместе с решимостью, злостью и откровенной ненавистью ко мне виднелся еще испуг: не брошусь ли я отнимать у нее несчастный обрубок. — Бабушка, я ведь хотел поглядеть. — Не моги, не моги и не моги! — чуть не топая ногами и как бы в экстазе, в исступлении закричала старушка. — Мало вы поизмывались над ними? Мало? Еще захотелось? Я помню, как вы их топором! Не дам! Режь меня, саму топором руби, саму в печку кидай — н е дам! 93
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4