Я отвязал жирную от многолетнего мушиного сидения веревку, снял икону и поставил ее против света к окну. Сквозь черноту, сквозь олифу, спекшуюся рубцами, сквозь копоть и грязь проглядывали темно-вишневые одежды святого, изображенного в рост. Он был в короне и как будто с кадилом, и угадывались еще на темно-вишневой одежде тонкие узоры, нарисованные золотом. Когда я смотрел на икону сбоку, вскользь, некоторые места ее выделялись рельефно, и мое воображение рисовало мне, как поздний живописец наляпал на эти места своих поздних варварских красок. С этой минуты до некоторых пор (пока я все же не научился немного разбираться в иконах) мне повсюду мерещились поздние записи по нескольку слоев: окошечко, прорубленное из тьмы в сияющий древний век, неотступно стояло перед моими глазами.. — Дядя Никита, где ты ее достал?! — В фетининской церкви, в алтаре. Я работал в совхозе кузнецом, жил в Фетинине. Когда церковь закрыли, этих икон валялось — батюшка мои светы! — И куда их потом? Может, свалили в какой- нибудь сарай и они лежат... — Что ты, тогда же все извели. — Как так извели? — Из них ящики для картошки сколачивали. — Может быть, эти ящики целы? Как думаете, если поехать в совхоз? — Да нет. Тогда еще, при мне, ни одного ящика не осталось. — Но куда делись ящики, не могли они испариться, как вода? — Не знаю, куда все девается. А эту я из фетинин- ского алтаря прибрал. Она тогда поновее, пооглядис38
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4