негодования, жалоб, слез. А тут не собачки, не кошки — лошадь, кормилица, да и лучший друг... По первым дням мужики ходили на общий двор проведывать своих лошадей, приносили с собой кор- мецу в дополнение к колхозным «харчам». Так-то вот однажды и отец стал поправлять корм в кормушке у Голубчика, а Голубчик сгреб его за руку и с остервенением содрал всю кожу с тыльной стороны ладони. Оставалось загадкой, с чего это он так. Но недавно разговорились об этом с одним хорошим русским писателем, и он сразу решил: — Так это же Голубчик отца твоего за предательство. Откуда ему было знать, что тут — насильственная акция, большевики и так далее. Он решил, что твой отец его предал и отдал на общий двор... Что ж, возможно, и прав хороший русский писатель. После коллективизации отец прожил еще более тридцати пяти лет. Пока были силы, он все это время работал в колхозе, как и все алепинские мужики, но это была уже инерция жизни, а не сама жизнь. И дома — тоже. Сначала держали и корову, овчишек, потом перешли на козу. Постепенно все запускалась, рушилось, истончалось, никакого интереса в жизни уже не было. Из всех многочисленных поговорок и фраз, присущих отцу, теперь чаще всего можно было услышать в ответ на докучливые ежедневные требования Степаниды Ивановны: «Ладно, без дров не будем». Это значит, что действительно повседневно, заботясь хотя бы о ближайшем будущем, о предстоящей зиме, пилила Стеша своего Леню: — Леня, ну что ты лежишь! Зима на носу, а дров остается два полена. Чем будем печку топить? Леня, дрова нужны. 315
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4